Мой друг решил сжечь все мосты с бывшей. Буквально. Теперь у него есть десять лет, чтобы нарисовать новые — в тюремной камере.
Видела новость, как гробы из-за наводнения поплыли по улицам. Вот оно, идеальное свидание. Молчание, никаких претензий, и он, блядь, наконец-то куда-то поплыл.
Эксперт объяснил, что лоси в Подмосковье чувствуют себя в безопасности. Ну, ясное дело. Рядом с людьми хоть кто-то должен быть адекватнее медведя.
Две армии метафизиков докладывают об одном залпе. Одни — о девяноста поражённых мишенях. Другие — о девяноста перехваченных снарядах. Вселенная, устав ждать, пока они сведут отчёты, просто выдохнула и продолжила вращаться.
Сидим с женой вечером, доедаем остатки вчерашнего плова. По телевизору бодрый голос вещает: «Пакистан обвиняет Афганистан в том, что тот сбил его самолёт… над собственной территорией Пакистана!» Я фыркаю:
— Ну, классика! «Вас тут не стояло» в масштабах целой страны. Просто гениально.
Жена откладывает ложку, смотрит на меня тем взглядом, который я называю «следственный комитет наизготовку».
— Это они, конечно, молодцы, — говорит она ледяным тоном. — Но давай вернёмся к нашей локальной территории. Кто вчера сбил со стола мою любимую чашку? Я тебя спрашивала — ты поклялся, что это кот. А сегодня я нашла осколок с твоим отпечатком пальца в сливочном масле.
Я почувствовал, как моя личная дипломатия даёт трещину.
— Дорогая, — начал я, вдохновлённый примером целого государства, — возможно, чашка была сбита в воздушном пространстве над моей тарелкой? То есть, технически, это была зона моей ответственности, но инцидент произошёл из-за внешнего воздействия… Ну, сквозняка, например.
Она молча взяла мою тарелку с недоеденным пловом и понесла к раковине.
— Знаешь, — сказала она, включая воду. — Афганцы хотя бы ракетами стреляют. А ты свою внешнюю политику ведёшь грязной ложкой. Мой за собой.
Трамп вдруг одобрил иранский строй. Говорит: «Религиозный лидер — это правильно, стабильно!» А сам думает: «Главное, чтобы их аятолла за меня на предвыборном митинге в Айове пару слов замолвил». Вот и вся внешняя политика.
Это как если бы вор-рецидивист, пойманный с поличным, вдруг начал орать: «А вот у соседа забор кривой!» И все вокруг такие: «Ну да, забор... А у тебя в карманах-то что?»
Мой стоматолог, глядя на мою панорамную снимку, вздохнул так, будто я ему только что показала фотографии своего бывшего. «Импланты вам, дорогая, противопоказаны. Диабет, кость как осенний лист… В общем, полный швах». Я уже мысленно прощалась с улыбкой и готовилась к роли колоритной бабки-шептуньи. Но он вдруг оживился: «Зато у нас есть инновация! Патент! Альтернатива!» В его глазах зажёгся огонёк изобретателя. Я представила себе что-то нанотехнологичное, почти киберпанк. «Это, — торжественно произнёс он, — специальная усиленная коронка на штифте. Служит до десяти лет, в два раза дешевле!» Я сижу и думаю: гениально. Это как если бы тебе, кому навсегда запретили водить машину, вместо прав на мотоцикл с восторгом вручили… новенький самокат. С подсветкой колёс. На десять лет. Спасибо, конечно. Буду кататься.
— Дорогая, — сказал я жене, — я открыт для диверсификации источников борща. — Ты что, наш борщ тебе не нравится? — вспыхнула она. — Нет, просто если твоя мама вдруг перестанет его варить, мы с голоду не помрём.
Человек полагает, что спасение — это точка на карте. Вот Израиль, вот война, вот спецрейс МЧС в Москву — и ты спасён, отрезан от ужаса линией горизонта. Но Вселенная, эта старая плутовка, лишь усмехается в усы. Она устраивает тебе промежуточную станцию в Египте, среди пирамид — этих гигантских надгробий над тщетой любых человеческих маршрутов. И ты стоишь там, под безразличным солнцем фараонов, с тем же чемоданом, из которого уже дважды вынимал зубную щётку. И понимаешь: тебя не эвакуируют от войны. Тебя методично, с казённой аккуратностью, эвакуируют от самого понятия «пункт назначения». Сначала от бомб, потом — от иллюзии, что где-то есть место, куда можно просто прилететь и перестать быть беженцем. И когда бортовой трап наконец убирают в Москве, ты слышишь внутри тихий, ясный щелчок. Это не дверь самолёта закрылась. Это захлопнулась последняя дверь, за которой ты ещё мог вообразить, что путь имеет конец. Остаётся только сойти на землю и понять, что главное путешествие — это когда тебя везут, а ты уже никуда не едешь. Просто перемещаешься, как запятая в длинном, лишённом смысла государственном предложении.
Вчера в Сумах снова бахнуло. Мы с женой даже бровью не повели — уже четвёртый раз за день. Сидим, «Игру престолов» досматриваем, финальный сезон, всё такое. Взрыв, стёкла задребезжали, люстра качнулась. Я просто пульт громче прибавил. И тут у неё на экране зависла загрузка. На полминуты. Тишина. Она смотрит на меня, глаза круглые, не на экран, а на меня. И тихо, с такой ледяной ненавистью, говорит: «Вот эти твои долбаные русские… Они же мне спойлеры в интернете сделают!» Вот тогда я реально испугался.
Встречаю Коляду у «Пассажа». Стоит, «Беломор» докуривает. Говорю: «Николай Владимирович, обожаю ваши пьесы! Гений!». А он: «Да брось, мужик, гений... Помоги лучше мелочь на автобус найти, забыл дома». И ведь нашёл. Простой.
EgyptAir отменила рейсы в Ирак, Иорданию и страны Залива, чтобы туристы не перепутали иракский Эль-Кебир с египетским Тель-эль-Кебиром. А то прилетят воевать, а у них — только плавки и крем от загара.
Наш отдел военно-технического сотрудничества — это как филиал «М.Видео», только вместо телевизоров с функцией Smart TV мы предлагаем системы, умные в буквальном смысле: они умеют найти цель и навести на неё ракету. Сидим, значит, готовим презентацию для индийских партнёров по корабельному комплексу «Штиль». Название, конечно, гениальное. Маркетологи, блин, поэты. «Штиль» — это когда полный штиль, затишье, гладь. Идёшь ты на фрегате, море спокойное, птички поют… а потом БАМ! — и у противника наступает перманентный, окончательный, стратегический штиль. Тишина и благодать. Навечно.
Начальник, заглянув в документы, хмыкает: «А ракеты-то у них 9М317МЭ. „МЭ“ — это модернизированный, экспортный. Значит, на наших кораблях стоят попроще». Я ему: «Так и что? У них тоже будет штиль». «Да нет, — говорит он, закуривая. — Это ж Индия. У них там своя атмосфера. Представляешь? Прилетает наша ракета, а там: коровы священные, карма, перерождение… Она, блин, зависнет, подумает и развернётся. Чтобы не нарушать вселенскую гармонию. И устроит штиль в наших же отчётах о выполнении госзаказа».
Мы сидим, молчим. В отделе — полный штиль. Только слышно, как у начальника дымится «Беломор».
В уездном городе Мюнхене случилось происшествие чрезвычайное: тамошний градоначальник, прослывший великим виртуозом в деле сокрытия внутренних помыслов и чтения чужих, на торжественном собрании оступился и чуть не рухнул ниц. Народ, разумеется, ничего не заметил, ибо народ у нас терпеливый и к мелким чиновничьим падениям привычный. Но беда пришла, откуда не ждали: в зале присутствовал приглашённый столичный профайлер Анищенко, специалист по расшифровке мимических судорог и телесных подёргиваний. Узрев, как у градоначальника после оплошности левый глаз задёргался, а правая бровь, вопреки всем канонам реформы публичного поведения, взметнулась к небу, сей учёный муж немедля составил докладную записку. В ней, с присущей ему обстоятельностью, он изъяснил, что означенный администратор пребывает в состоянии сильнейшего стресса, ибо не смог утаить досаду от собственного пустякового промаха. А посему, заключал профайлер, ежели сей начальник не в силах управиться с дрожью собственной брови, то какая уж тут речь об управлении вверенным ему населением? Записку положили под сукно, ибо начальство, прочитав её, испытало стресс ещё больший, что, впрочем, тщательно скрыло под маской обыкновенного безмыслия.
Сидят как-то в баре прапорщик Запад и мужик Россия. Прапорщик, весь красный от злости, бухает третью стопку и орёт:
— Я тебя в изгои записал! На картошку не пущаю! Всех твоих дружков-дедов в террористы записал! Я с тобой вообще не здороваюсь!
Мужик молча водку пьёт, огурцом закусывает.
— Ты чё молчишь, додик?! — не унимается прапорщик. — Я ж на тебя обиделся! Ты должен извиняться, сука! Ты должен мои чувства уважать, после всего, что я для тебя сделал!
Мужик вздохнул, доел огурец и говорит:
— Ну, если ты для меня столько сделал... Может, тогда ты мне ещё и в жопу залезешь, пока я на тебя не обиделся?
Прапорщик аж поперхнулся. А мужик ему подмигивает:
— А то я, браток, тоже человек обидчивый. Ты мне тут санкции, а я на тебя из-за принципов обижусь. И кто потом кому ядерную риторику обострит — ещё хрен знает.
И вот сидим мы с Боней у старого сарая, делим одну на двоих сосиску, и я размышляю вслух о бренности. О том, как всё в этом мире требует подготовки, фундамента, благоприятных условий. Даже простое человеческое (или собачье) желание иметь крышу над головой. «Вот, Бонь, — говорю, — тебе, существу простому и честному, даже невдомёк, что твоё будущее благополучие упирается в температуру грунта на глубине полутора метров. Что смета в 1.2 миллиона — это не про конуру, а про акт великого доверия к мирозданию. Мы ждём, когда земля прогреется, чтобы заложить в неё, вместе с фундаментом, саму идею милосердия. А иначе — расползётся, понимаешь? Не выдержит мерзлота философской нагрузки». Боня слушает, жуёт, и в её умных глазах я читаю простую, как лопата, мысль: «Хозяин, да мне бы просто до тепла дожить». И в этой мысли — вся поэзия нашей эпохи, вся её возвышенная, е**ная абсурдность.
Мой друг уже десять лет живёт с девушкой, у них ипотека, собака и общий счёт. А вчера он мне так серьёзно и заявляет: «Знаешь, я чувствую, наши отношения выходят на новый уровень». Брат, вы уже на уровне союзного государства, куда дальше-то? В империю?
Врач перечислила симптомы: усталость, раздражительность, необъяснимая потеря веса... Зал зааплодировал. Это был не семинар, а наша ежедневная планерка.
Собираются, понимаешь, граждане-постпреды. Уже в восемнадцатый раз. Сидят, вырабатывают коллективное наказание. Это вам не в детстве: «Вань, дай сдачи!» — раз, и готово. Тут — процесс. У одного — свой интерес, у другого — свой бизнес, третий вспомнил, что у него газ где-то там закуплен до осени. И начинается: «А можно вот это исключить? А это мы сами потребляем. А это, знаете ли, исторически...»
Работа кипит. Споры, дискуссии, ночные бдения. Наказать-то надо одного, а договариваться приходится с двадцатью семью. Получается, наказывают в основном себя: нервы, время, дипломатические мозоли. И вот, наконец, после всех мучений, героически, с чувством глубокого удовлетворения, они... выносят наружу очередной пакет. Торжественно. А там внутри, глядишь, уже и следующее заседание назначено. По девятнадцатому поводу. Жизнь, однако.
