Вчера сижу, режу салат для ужина, а по телеку — новости. Диктор таким деловым голосом вещает: «Азербайджанские военные уничтожили иранский беспилотник на подлёте к Нахичевани». Я смотрю на карту, которую тут же показывают. Этот Нахичевань — как отрезанный ломоть, кусочек Азербайджана, а между ним и основной страной — целая Армения. Представляю картину: летит эта железная птичка, а её уже караулят. «На подлёте» — это ж почти как «на подходе к холодильнику».
И тут меня осенило. Это ж прямо как мои отношения с собственной тумбочкой на кухне. В ней лежит пачка гречки, купленная по акции ещё в прошлом году. Она моя, территория моя. Но чтобы до неё добраться, нужно совершить дипломатическую миссию через зону повышенной конфликтной готовности — раковину с горами немытой посуды, минные поля разлитого компота и суверенное государство кота Васьки, который охраняет свой проход. Каждый мой «подлёт» к той тумбочке встречается жёстким ответом в виде звонкого «мамааа, я есть хочу!» или внезапным падением сковородки. И я тоже могу заявить: «Уничтожена одна попытка приготовить ужин на подлёте к стратегическому запасу гречки». Суверенитет тумбочки, блин, под вопросом. Границы размыты. И беспилотник в виде моей же руки — тоже.
Говорят, наш бывший начальник культуры так обогатил духовную жизнь города, что теперь его личная коллекция могла бы финансировать эту самую духовную жизнь лет на десять вперёд. Вот что значит быть настоящим меценатом: сначала собрать, потом — изъять. Полный цикл.
На форуме «Технологии будущего» охранник не пускал меня в зал, потому что QR-код на пропуске был не того года. А на сцене в это время говорили о важности равного доступа к технологиям для всех.
И вот, граждане, наступает момент истины. Не «мы победили» или «враг повержен». Нет. Современный мир требует конкретики. Страна выходит к микрофонам и, с видом бухгалтера, сдающего квартальный баланс, заявляет: «Раскрыто количество поражённых объектов». Не уничтожено, не стёрто с лица земли, а именно — поражено. Как будто это не ракеты летели, а комиссия с проверкой нагрянула. Составили акт: «По результатам выездного мероприятия установлено…» И сидят теперь где-то военные лётчики, как менеджеры среднего звена, и думают: «Мы свой KPI по целям выполнили. Ждём премиальных. А то, что там у них в Иране последствия — это уже их отчётность, их головная боль. Мы своё дело сделали. Подпись, печать». Жизнь, товарищи. Раньше война была трагедией. Теперь — это просто несвоевременно сданный отчёт о расходе боеприпасов.
Немецкий министр иностранных дел Йоханн Вадефуль собрал срочный брифинг. Его лицо было озабоченным, взгляд — пронзительным, как у орла, который только что обнаружил, что небо голубое. «Коллеги, — сказал он, ударив кулаком по кафедре, — я требую немедленно обратить внимание на критическую ситуацию! Нефтепровод «Дружба»…» Тут он сделал драматическую паузу, давая аудитории прочувствовать весь ужас грядущего откровения. «…Он требует ремонта!» В зале воцарилась гробовая тишина. Журналисты переглядывались. Один старый корреспондент, достав блокнот, с невозмутимым видом записал: «С 27 января нефть не поступает». Министр, довольный эффектом, кивнул: «Вот видите! Мы оперативно выявили проблему. Теперь будем думать, как её решить. Возможно, даже до конца квартала созвонимся со специалистами для предварительных консультаций о целесообразности формирования рабочей группы». А потом добавил, снизив голос до доверительного шёпота: «Главное — громко заявить. А там, глядишь, и труба сама от стыда заработает».
Граждане! Государство, которое не может внятно определить, что такое «жильё для сирот» или «качественная дорога», взялось дать определение искусственному интеллекту. Чтобы потом чётко знать, кого штрафовать за несанкционированную умную мысль.
— Дорогая, — заявил я, — даже в условиях санкций в виде твоей диеты моё промышленное производство шаурмы по ночам выросло на 1,3%! В основном за счёт обрабатывающих отраслей — зубов и желудка. Жена посмотрела на пустую сковородку и сказала: — Герой. Один жирный блин на двоих — это твой рост? Пиррова победа, блядь.
Сижу я в поликлинике, слушаю этого гастроэнтеролога по телеку. Говорит: «Тыква — кладезь витаминов!» Ну, думаю, отлично, сейчас пойду кашу сделаю. А она продолжает: «Но! Противопоказана при диабете, гастрите, колите, панкреатите, холецистите, язве, пониженной кислотности, аллергии на каротин и индивидуальной непереносимости!»
Я уже сижу, смотрю на свою здоровую, в общем-то, тушку и начинаю сомневаться. Может, у меня где-то внутри таится скрытый панкреатит, о котором я не знаю? Или индивидуальная непереносимость счастья?
Подходит соседская бабушка, всё слышала. Качает головой:
— Вань, не рискуй. Лучше картошку. От картошки только пукать будешь, а от этой тыквы — по палатам.
Сидим с женой на кухне, смотрим новости. Диктор с каменным лицом вещает: «Россия глубоко озабочена резкой эскалацией между Пакистаном и Афганистаном и призывает стороны к сдержанности».
Жена хмыкает в свою чашку:
— Опять они там, на другом конце света, дерутся. Беспокойные.
Я ей говорю:
— Да уж. Надо же, как мир-то хрупок. Прямо сердце обливается кровью.
Тут за стеной у соседей, как обычно, начинается. Сначала крики, потом грохот, будто табуретку об стену разбили. Потом тишина. И вдруг — звонок в нашу дверь.
Открываю. Стоит наш сосед Валера, весь красный, в майке-алкоголичке, дышит тяжело.
— Извини, — говорит, — за беспокойство. Это мы с МарьИванной немного... Но ты уж её приструпи, а? А то она опять сковородкой кидаться начала. Нехорошо это. К сдержанности надо призывать. К диалогу.
Закрываю дверь. Возвращаюсь к столу. Жена смотрит на меня, потом на телевизор, где уже показывают карту с горячими точками.
— Ну что, — спрашивает, — пойдёшь миротворцем? Призовёшь их к переговорам?
— Да чё я, дурак? — отвечаю. — У меня тут свой фронт. Пойду лучше чайник поставлю, пока у нас тишина.
Сидят два бывших хоккеиста в бане. Один, помоложе, читает новость вслух:
— Ковальчук заявил, что Овечкин может до 2030-го играть. На Олимпиаду поедет.
Второй, седой, с разбитым носом, долго молчит, пуская пар с полка. Потом хрипло:
— В 2030-м? Я в него верю. Я в него свято верю. Я представляю: 45 лет, клюшка вместо трости, шайба на синей — уже не догонит. Вратарь соперника — сын того голкипера, которого Ови в 2006-м на пятую дырку клал. А в раздевалке «Кэпиталз» уже внук его массажиста греет мазь. И все ждут, когда же он, наконец, плюнет на этот цирк и уйдёт в тренеры. А он не уходит. Он просто выходит на лёд. И все понимают — это уже не спорт. Это такой перформанс, блядь. Вечный двигатель на протезах. И мы все будем смотреть, потому что если он сдастся — значит, и нам всем пора. А так — есть надежда, что можно и в сорок пять с утра не охать, а шайбу в пятак забивать. Надежда, понимаешь? Идиотская, упрямая, как он сам.
— Дорогой, зачем ты купил этот супер-отпугиватель медведей?
— Чтобы медведь не съел наши запасы в палатке!
— Но в инструкции написано: «Действует только при прямом попадании в морду зверя»...
— Ну да. Вот я и ношу его с собой в палатку, на всякий случай. Логично же?
В славном граде Глупове, озаботившись защитой прав обывателей, учредили при градоначальнике особую должность — Уполномоченного по охранению Человеческого Достоинства. И был назначен на сей пост некто Пуд Медный, мужчина с лицом, исполненным благонамеренной скорби. Должность его была ясна: обличать произвол квартальных, унимать усердие сборщиков податей и препятствовать излишнему рвению вербовщиков в рекруты.
Но вот наступил день, когда полагалось славить Защитников Отечества, коими в Глупове числились все, от генерала до городового. И воспылал Пуд Медный ревностным желанием поздравить сих защитников. Составил он реляцию, где искусно переплёл «незыблемость устоев» с «защитой прав ратников», а «верность долгу» — с «предотвращением нарушений». Читал он сию бумагу на площади, пред строем, и чем громче славословил мощь державного кулака, тем благостнее сияло его скорбное лицо.
Когда же сошёл он с помоста, к нему подполз старый солдат Иван Безродный, весь в медалях и синяках, и прошептал хрипло: «Защити, кормилец, от начальства, что паёк крадёт». Пуд Медный, не переставая улыбаться, наклонился к ветерану и тихо, но внятно произнёс: «Не время, братец, подрывать боевой дух. Ныне — праздник. А по правам твоим — приходи завтра». Но назавтра, как водится, оказался день чествования иного ведомства, потом — третьего, а там и вовсе объявили бессрочный мораторий на жалобы, дабы не омрачать всеобщего ликования. Так и остался Иван Безродный при своих синяках, утешаясь мыслью, что права его защищены самым торжественным образом.
Сидят два учёных, скажем, биолога, в институтском гербарии. Один другому семечко подсовывает — мол, из Сибири, редкое. А второй аж вздрогнул: «Ты чё, мудак?! Это ж теперь стратегический ресурс! По новому закону я за это семечко должен наряд вне очереди выписать, как за контрабанду плутония!». Первый чешет репу: «Так это ж просто сосновая шишка, Петрович, она у нас на каждом шагу валяется». «А вот хуй там! — второй хватает лупу. — Раньше — шишка. А теперь, согласно пункту семь, подпункту «б», — объект национального биологического достояния. Давай сюда паспорт, два фото 3х4 и справку от участкового, что ты не вывозишь образцы враждебным альпинистам». И сидят, оформляют на обычную сосну документы, как на межконтинентальную баллистическую шишку. Наука, блядь.
Венгрия в ЕС — как тот самый парень в компании, который на фразу «Давайте все скинемся!» честно спрашивает: «А мне что за это будет?». И ведь по-своему он прав.
В одном славном граде завелся обычай, дабы мужья, на время подменив супруг в декрете, вкушали прелести домашнего устроения. И столь им сие полюбилось, что начали жены, понукаемые не карьерой, а сим новоявленным сословием домоседов-градоуправителей, на службу выходить, дабы прокормить сидящих на их местах реформаторов.
Корреспондент ТАСС у посольства Израиля сообщил: «Скоплений людей не отмечается». Следующий репортаж — с моей кухни, где на плите также ничего не происходит. Зато чайник закипел. Это сенсация.
После концерта, на котором она забыла все слова, Слава вышла на бис со слезами на глазах: «Вы только что стали свидетелями хрупкого перформанса о потере памяти!» Зал молчал. Ну, хоть не свистел.
Градоначальник Трахтенберг, услышав, что два соседних генерала независимо друг от друга лупцуют одного и того же купца, немедленно доложил в столицу о слаженных действиях союзной коалиции, дабы начальство не заподозрило, что каждый из них просто гребёт в свой карман.
Сидят два таксиста, пьют. Один говорит: «Слушай, а нам теперь на этих Хавалах можно работать?» Второй, матерясь: «Ну, в перечне их ещё нет, но к чёрту этот перечень — у меня уже третий год пробег 300 тысяч!»
Мир — это хрупкая ваза на краю стола. Все дипломаты в ужасе кричат: «Осторожнее!» — и тут же бегут в кузницу ковать железный зонт.
