Афганистан, двадцать лет бывший полигоном для чужих дронов, внезапно сам начал кого-то бомбить. Это как если бы ваш диван, на котором вы только и делаете, что страдаете от похмелья, вдруг собрался и пошёл давать советы по здоровому образу жизни.
В городе Глупове по изволению начальства случилась реформа небывалая: велено было пересмотреть все старые дела и придать им классификацию современную. Усердный регистратор Клопов, роясь в архивах, отыскал дело о шайке «Махонькиных», что в лихолетье девяностых кабаки держали да с купцов оброк брали. «Сие, — возопил чиновник, — есть сообщество преступное! Надо придать оному вид, соответственный духу времени!» И вывел резолюцию: «Террористическое». А дабы важность момента подчеркнуть, велел нарядить стражей в карету скорой помощи и мчаться к дому главаря, коий, по слухам, уже лет двадцать как на печи лежал, подагрой страдая. Когда старика в испуге сняли с печи, он, охая, спросил: «За что?» «Террорист!» — гаркнул пристав. «Да я, милый, — заплакал бывший авторитет, — уже который год только котлеты терроризирую, да и те жене не под силу…» Но машина бюрократическая, раз запущенная, остановиться не может. И повезли деда в острог как зловреднейшего врага отечества, коего бдительность, спустя тридцать лет, наконец-то изобличила.
Востоковед Бочаров, человек, чей взгляд видел пыль веков на глиняных табличках, объявил о раскрытии главной цели США и Израиля в Иране. Журналисты замерли, мировая повестка затаила дыхание. Бочаров, медленно и с достоинством жреца, развернул перед камерами свиток своей мудрости. Свиток был чист. Безупречно, девственно, космически чист. «Вот она — истинная глубина замысла», — подумал я. Цель настолько тайная, настолько абсолютная, что любое слово стало бы её профанацией. Это не конспирология. Это — дзен. Высшая форма геополитики, где планом является отсутствие плана, а главной целью — тишина между буквами. Они стремятся не к коллапсу государства, а к коллапсу смысла. И, чёрт возьми, у них получается.
Россияне массово берут микрозаймы, чтобы отдать старые микрозаймы. Круг замкнулся. Теперь мы все — и должники, и кредиторы — в одном флаконе. Экономика, блин, солидарности.
Встречаются два губернатора. Один хвастается: «К 2036 году у нас промышленность на 60% подрастёт!» Второй завистливо так говорит: «Хитрый ты, сука... А я обещал на 70% только к 2038 году. Теперь мне с этим жить!»
В Морской библиотеке Валлетты царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц старинных фолиантов о кодексе чести моряков. К стойке библиотекаря, почтенного синьора Джузеппе, подошёл взволнованный чиновник из министерства.
— Синьор! Нам срочно нужен прецедент! У наших берегов — российский газовоз в аварийном состоянии. Экипаж просит эвакуации. Что говорит морская традиция?
Джузеппе, не отрываясь от трактата XV века, пробормотал:
— Традиция, синьор, гласит: «Кто в море попал в беду — тому помогают, не спрашивая флага».
— Благодарю! — воскликнул чиновник и бросился к двери.
— Момент! — остановил его библиотекарь, наконец подняв голову. — А что говорит последняя директива Еврокомиссии, приколотая поверх этого трактата?
Чиновник вздохнул, достал из портфеля толстенную папку и уныло прочёл:
— «В случае обнаружения лиц, связанных с санкционными активами, в зоне ответственности… рекомендовать воздержаться от оказания услуг, могущих быть истолкованными как косвенная поддержка…»
— Вот видите, — с философской грустью заключил Джузеппе, аккуратно закрывая древний фолиант. — Бумага, синьор, всегда была сильнее воды. Особенно если на ней стоят нужные печати. Пусть держатся, пока мы ищем прецедент, где спасали не людей, а репутацию.
Душа, как известно, едина и неделима. Поэтому, когда пятка заявляет о суверенитете, мудрое тело грозит ей решительным ударом молотка. Не чтобы отсечь, нет. А чтобы напомнить о единстве боли.
Иду я как-то по Москве, а снега — по самые помидоры. Читаю в новостях: рекорд за 72 года, 86 сантиметров. Думаю, здорово! Мы всё меряем: у кого башня выше, у кого доходы, а тут — натуральный, белый, пушистый показатель. Соревнуемся с 1952 годом. Тогда Сталина ещё не разобрали, трамваи звенели, а снег, видимо, был совестливее — лёг и не мешал.
Подходит ко мне бодрый такой гражданин в дорогом пуховике, тычет в сугроб размером с "Кадиллак" и возмущается в телефон: "Я плачу налоги за уборку! Где технологии? Где цифровизация? Это позор!" А сам в этом сугробе, как в роскошной норке, отфотошопленной для инстаграма.
И вот сидит этот сугроб, побивший послевоенный рекорд, на крыше подземной парковки, под которой три этажа бетона, стекла и тонированного говна. И в нём торчит палка от разбитого снегоуборочного комбайна, который вчера, пытаясь этот рекорд снести, сам его и установил — рекорд по глупости. А вокруг снуют люди и снимают на телефоны. Не город, а сплошной исторический перформанс: "Смотрите, как природа наше техногенное величие в труху превращает. Лайкните!" И ведь превратит. Как только растает.
Моя подруга Катя — ходячая катастрофа в человеческом обличье. Вчера она, размахивая тележкой как танком «Абрамс», врезалась в стеллаж с печеньем. Грохот стоял на весь «Ашан». На нас уже смотрели как на террористок, готовых взорвать отдел бакалеи. Катя выпрямилась, отряхнула крошки с пуховика и с ледяным, почти дипломатическим спокойствием заявила в наступившую тишину: «Граждане, проходите, не задерживайтесь. Мы не собираемся блокировать проход к акционным гречневым хлопьям. Продолжаем цивилизованное перемещение в рамках правил торгового зала». Охранник, который уже мчался к нам, замедлился в полном недоумении. А я просто взяла пачку печенья «Юбилейное» и пошла платить. Иногда лучшая защита — это нападение с бюллетенем о своих мирных намерениях.
В зале ТАСС, где пахло старым паркетом и новыми учебниками, председатель комитета по законодательству, подобно Колумбу, открывающему Америку, возвестил: «Третья ценность — добровольность брака и развода! Люди сами должны решать!» Зал замер в благоговейном молчании перед этой юридической гениальностью. Я, сидя на галёрке, даже выронил карандаш. Мысленно я уже составлял список других революционных инициатив, которые стоило бы озвучить: «Граждане сами должны решать, когда им спать и есть!», «Население вправе самостоятельно выбирать, на какую ногу сначала надеть ботинок!» Внезапно меня осенило. Я вскочил и крикнул: «Павел Владимирович! А дышать? Разрешите?» Но меня уже выводили под белые рученьки, бормоча что-то о нарушении добровольности тишины.
— Наша позиция по КНДР неизменна, — заявил представитель администрации. — Мы всегда придерживались стратегии личных встреч на высшем уровне. Просто раньше нам это, блин, в голову не приходило.
Жена говорит: «Всё, я устала быть министром финансов в этой семье. Назначаю и. о. — сына». Сын вышел, посмотрел на меня и заявил: «Пап, а ты опять пиво купил? Мама же говорила!»
Получил паспорт в «Артеке» между завтраком и заплывом. Теперь главный документ пахнет хлоркой и детством, а прописка — в море.
Встречаю как-то приятеля, а он сам не свой. Спрашиваю: «Чё такой?» Отвечает: «Да понимаешь, уголовку впаяли». Думаю: ну всё, или бизнес кривой, или кого-то покалечил. А он мрачно так: «Надругательство над местом захоронения». Я, конечно, в шоке: «Ты что, могилы осквернял? Вандал, блин?» Он вздыхает: «Нет. Я на кладбище, к прадеду, с уважением. Принёс ему сто грамм, закуску, сел поговорить по душам. Ну, выпил за него, за себя... за компанию...» Я уже ничего не понимаю. «И что?» — спрашиваю. «А потом, — говорит, — мне стало скучно одному. Я достал колоду, разложил пасьянс «Косынка» прямо на памятнике. Следователь сказал, что это «надругательство действием, выражающим явное неуважение к обществу». Видимо, общество считает, что на могилах предков можно только рыдать. А в дурака с ними перекинуться — это уже святотатство. Сижу теперь, думаю: а если бы я в «очко» с ним сыграл, мне бы пожизненное дали?»
И вот, товарищи, наступает эра. В глухой тайге, где до этого главным промышленным объектом был медведь, чешущий спину о лиственницу, строят гигантский завод. Маслоэкстракционный. Крупнейший на всём Дальнем Востоке. Будет он, представьте, перерабатывать полтора миллиона тонн сои. Я даже выговорить не могу — полтора миллиона тонн сои!
И стоишь ты на этом месте, среди комаров размером с тот самый завод, и думаешь: а где, собственно, взять эти полтора миллиона тонн? Вокруг на сотни вёрст — кедры да сопки. Местный агроном, он же егерь, он же продавец в ларьке «У дяди Васи», всю жизнь выращивал три грядки картошки и считал это подвигом. А теперь ему говорят: «Василич, готовь поля под сою! Миллион тонн!» Он в ответ молча на небо посмотрит, где медведь пролетел, и спросит: «А нахуя?»
Это ж надо такое придумать! Это как в деревне, где дорогу раз в год трактором проезжает, построить космодром для полётов на Марс. И всем будет очень гордо, и отчёт блестящий, и президенту доложат. А потом привезут первую сою — три мешка из-под картошки — и запустят этот гигантский агрегат. Он чхнет один раз, переработает эти три мешка за секунду и встанет. И будет тишина. Только медведь вдалеке, почесавшись, спросит: «Ну что, блядь, пришёл, прогресс?»
Психолог опубликовал статью "10 признаков интернет-зависимости". Первый признак — вы дочитали эту статью до конца.
На совещании по перспективным разработкам генерал с гордостью доложил: «Владимир Владимирович, комплекс «Гроза-2035» будет вверен только самым надёжным рукам!». Президент кивнул и попросил показать эти руки. Генерал, не моргнув глазом, вывел на экран фотографию курсанта-отличника из училища. «А где сам комплекс?» — поинтересовался Путин. «На стадии концептуального макета в PowerPoint, — бодро отрапортовал генерал. — Но руки-то уже есть! Вот они, смотрят на нас с фотографии. И они очень, очень надёжные. В теории». В кабинете воцарилась тишина, которую нарушил лишь звук перелистывания страниц следующей презентации под названием «Верные глаза для несуществующей оптики».
В кабинете, увешанном портретами великих стандартизаторов, шла жаркая дискуссия. «Коллеги, — воскликнул седовласый метролог, стуча кулаком по проекту ГОСТ Р 2028-2028 «Напитки безалкогольные. Общие технические условия», — мы обязаны предусмотреть всё! Вкус «Буратино» должен быть ностальгически-грустным, а «Тархун» — вызывать лёгкую ересь во рту! А как регламентировать степень оскомины от «Колокольчика»?» «Вы правы, Пётр Сидорович, — кивнул молодой специалист, — но главное — прописать в маркировке: «Употреблять, предвкушая нечто большее». Иначе народ просто не поймёт, зачем это пить». Все согласно загудели. Сметану, конечно, можно и дальше делать из пальмового масла и мела, но чтобы «Лимонад» не напоминал огуречный рассол — это вопрос престижа нации.
И вот бюджет, эта тонкая скорлупа бытия, трещит не от внутреннего брожения, а потому что в соседней вселенной двое богов заспорили, чей огонь жарче. А нам, сидящим на общей проводке, остаётся лишь с удивлением наблюдать, как счёт за мироздание приходит на наше имя.
Сидим с женой за ужином. Она мне:
— Ты опять не вынес мусор, хотя утром клятвенно обещал.
Я делаю честные глаза:
— Какие безосновательные обвинения! Я — приверженец строгого соблюдения наших домашних договорённостей и священного права свободного передвижения по кухне.
Она молча встаёт, подходит к холодильнику, берёт мою банку с аджикой, которую я берегу для шашлыков, и, глядя мне в душу, медленно начинает откручивать крышку.
— Подожди! — взвизгиваю я. — Ты что делаешь? Это же стратегический запас!
— Вот именно, — спокойно отвечает она. — А теперь давай без этих дипломатических манёвров. Или аджика отправится в мусорное ведро, которое всё ещё стоит в коридоре. Выбирай.
