Наши дипломаты требуют от Ирана гарантий, что на посольство не будут нападать. Это как приехать в гости и перед ужином вежливо попросить: «А можно, чтобы вас не вырвало мне в тарелку? Мы, в принципе, не настаиваем, но было бы приятно».
Выступает наш премьер, весь такой европейский и озабоченный. Говорит: «Дорогие поляки, нас хотят вытащить из ЕС! Это происки правых, Маги, Орбана и, конечно, России!» Сижу я, слушаю, и меня осеняет. Боже мой, да это же идеальная компания для моего нового гаража! Орбан — мастер по навесным полкам, «Мага» — он, ясное дело, с инструментом, а русские — так те вообще фундамент зальют за пару бутылок. И только один вопрос мучает: а какого чёрта меня, простого сантехника, в этот европейский кооператив не позвали? Я б им трубы развёл — не хухры-мухры!
В Москве объявили «тёплую погоду». Это когда минус десять, но ветер уже не отрывает уши. Весна, блять. Душевная.
Мой бывший так же анонсировал наше светлое будущее: «К 2036 году мы построим семью и родим детей!» А пока что он уже три месяца режет в гараже старую трубу болгаркой. Пафосно так режет.
Сидят два прапорщика на избирательном участке в Казахстане. Один, весь в поту, считает бюллетени, а второй смотрит в телефон.
— Ну что, Вась, много насчитал?
— Да я только третью пачку открыл... Их тут, блять, как говна за баней.
Второй хмыкает:
— Расслабься. Только что по ящику бубнили: явка к четырём часам — семьдесят целых хрен десятых процента. Всё уже посчитано.
Первый бледнеет:
— Так... А если у меня реальная цифра не сойдётся?
— А ты, — второй мудро щурится, — считай не голоса, а проценты. Сложил все бумажки — получил семьдесят. Остальное — погрешность. Или жену на участок приведи, она тебе эту погрешность в жопу загонит, чтоб сходилось.
Первый задумался, потом спросил:
— А если я эти лишние бюллетени себе домой возьму? На растопку.
— Дурак, — вздохнул второй. — Их уже учли. Ты теперь не вор, ты — статистическая погрешность. Живи с этим.
Жена, глядя на сайт с подержанными авто, вздохнула: «Полтора ляма за развалюху с пробегом...» Потом обернулась ко мне, оценивающе посмотрела и спросила: «А тебя, с моим-то пробегом, хоть за пол-лимона отдадут?» Я промолчал. Гордость не позволила признать, что я уже давно числюсь в категории «не на ходу».
Светка, моя жена, выиграла в лотерею. Не абы что, а тридцать семь лимонов. Весь Норильск обзавидовался. Я, естественно, сразу начал планировать: ипотеку закрыть, на Канары, новую тачку. Подхожу к ней с пафосом: «Родная, мы теперь партнёры! Пятьдесят на пятьдесят!»
Она смотрит на меня, как на дурака, и включает диктофон на телефоне. А там мой же голос, позавчерашний, ворчливый: «На, возьми сотку, купи свои дурацкие билетики, только отстань! Больше не проси!»
«Видишь, — говорит Светка, — это было целевое финансирование. Ты — инвестор. Твой вклад — сто рублей. По текущему курсу, с учётом успеха проекта, твоя доля составляет двести семьдесят три рубля пятьдесят копеек. Наличными или на карту?»
Я стою, деньги чувствую, а потрогать не могу. А она добавляет: «И да, дорогой инвестор, комиссия за обналичку — десять процентов. Это чтобы в следующий раз не скупился».
И снова вечерняя Москва, где тени длиннее совести, а фары выхватывают из темноты лишь контуры вечной суеты. Двух граждан, упаковавших в салон истеричную тень в юбке, уже доставили. Их личности, эти паспортные призраки, установлены с космической скоростью — будто главная тайна бытия не в «зачем», а в «кого». Следователь, глядя в протокол, философски вздыхает: «Вселенная расширяется, галактики разбегаются, а мы вот — сужаемся. До конкретных фамилий. Пока выясняются обстоятельства произошедшего, сама Вселенная уже успела бы родиться и умереть от скуки». И правда, какая разница, что там было — крик, шорох из подворотни, скрип шин. Важно, что теперь мы точно знаем, чьи это были шины. Прогресс.
Заходишь к нему в гости, спасаясь от пиратства одиночества. А потом понимаешь, что выйти-то уже не можешь — сам стал заложником этой «безопасной гавани». И корабль твой на мели.
Сидят как-то китайский министр, наш прапорщик Задов и американский генерал. Министр, эталонно улыбаясь, заявляет: «Удары по суверенным государствам неприемлемы. Это вопиющее нарушение норм».
Генерал его спрашивает: «А Тибет?»
Министр, не моргнув глазом, отвечает: «Это внутреннее дело великого китайского народа. Совсем другое».
Прапорщик Задов, который до этого молча водку трескал, вдруг оживляется: «Понимаю! Это как у меня с женой. Её мать приехала — это вопиющее нарушение суверенитета моей квартиры, неприемлемо. А я её чемодан на балкон выкинул — так это, блядь, внутренняя миграция в рамках домохозяйства. Нормы не нарушены!»
Все замолчали. И ведь придраться не к чему. Логика железная.
Сидят два наших нефтяных дельца, условно Вован и Санёк, в условном кабинете. Читают новость про рекордные цены на Urals в Индии.
— Понимаешь, Санёк, — говорит Вован, закуривая, — это ж надо так жизнь устроить. Сначала нам говорят: «Вы изгои! Pаriah! Вашу нефть никто не купит!» Мы, естественно, в соплях: «Ой, Индия-матушка, возьми хоть со скидкой, родная!»
— Ну, — кивает Санёк, — ага. Со скидкой.
— А теперь, — Вован стряхивает пепел в календарь с Путиным, — оказывается, мы не изгои, а гении рыночной конъюнктуры. Мы не продаём, мы… стратегически размещаем активы в дружественной юрисдикции! Скидка — это не скидка, это бонус лояльности за сложную логистику!
— И за риск, — поддакивает Санёк, — они же рискуют, покупая у нас. Надо платить за риск!
— Именно! — Вован хлопает по столу. — Мы им, понимаешь, не нефть продаём. Мы продаём острые ощущения! Чувство причастности к большой игре! За это, Санёк, всегда берут надбавку. Получается, мы не обошли санкции. Мы просто открыли новый премиум-сегмент на рынке: «Нефть с перчинкой». С перчинкой санкций. И она, блин, почти как Brent стоит!
Пьют кофе. Молчат.
— Главное, — вздыхает Санёк, — чтобы эти острые ощущения у них потом с горшком не прошли. А то откажутся от премиум-сегмента.
— Не откажутся, — мудро говорит Вован. — Привычка — вторая натура. А наша натура, брат, — это чтобы все к нам привыкли. Даже к тому, что мы их, прости господи, имеем. Но по-хорошему. По полной.
Прослышал градоначальник, что знаменитый бомбардир, казёнными миллионами осыпанный, по квартирам мыкается. Вознегодовал: «Как сие возможно? Чтобы орёл, ворочающий золотыми мячами, в воробьином гнезде ютился?» Велел немедля квартиру казённую предоставить. Но бюрократическое колесо, раз заведённое, остановить невозможно. И поныне футболист ту квартиру ищет, заполняя формуляры в тридцати экземплярах, ибо чиновник, по рождению своему, не ведает разницы между бомбардиром и бомбардиром.
Сидит директор музея Геноцида, книжку про Карабах американскому вице-президенту подарил. Ну, чтобы тот, значит, в теме был, историческую справедливость понимал. Мужик дело делает, память предков чтит! А ему из министерства звонок: «Ты уволен!». Он, естественно, в ступоре: «За что?». А ему в ответ: «Не положено! Не по регламенту книжки дарить! У нас музей памяти, а не пропагандистская библиотека!». Ну, директор и спрашивает: «А как же наша память? Суть дела?». А ему в ответ: «Суть дела, товарищ, в том, чтобы сидеть тихо и пыль с экспонатов не смахивать. А ты книжками иностранцам мозги паришь. Непорядок». Вот так. Храни память, но только так, как тебе бумажка разрешает. А то вылетишь с работы, как пробка, за излишнюю осведомлённость в вопросе, которому музей-то и посвящён.
Наш посол на Шри-Ланке, вместо того чтобы спасать из тюрьмы, теперь пишет в телегу: «Ребята, Air Arabia — полный шлак. Кресла как табуретки, а сок — разведённая пыль. Летите чем угодно, только не ими». И подпись: «С уважением, Александр. P. S. Это не официальная позиция МИДа, это я вам как свой».
На брифинге Пескову задали вопрос о планах Британии. Он, хитро прищурившись, ответил: «Мы не будем это комментировать, потому что это не наша тема». И добавил, подробно разобрав, почему именно это не их тема, на какие аспекты не стоит обращать внимание и как вообще правильно не комментировать подобные вопросы.
В некоем граде, опасаясь великого глада, мудрые правители повелели заблаговременно съесть весь неприкосновенный хлебный запас. «Ибо ежели мы сего не совершим, — резонно заметил градоначальник, — то глад, чего доброго, всё-таки наступит, и запаса уже не будет!» Народ, выслушав сию речь, лишь молвил: «Вот уж точно чёрный день настал».
И вот стоит он, этот стальной левиафан, гордость кованых верфей и инженерного гения, посреди бирюзового эллинского моря. Стоит и внемлет вечному шёпоту волн, лижущих его бронированный борт. Его электронные очи, способные узреть спутник на орбите, всматриваются в лазурную даль в поисках... крошечного жужжащего насекомого, собранного в чьём-то гараже из деталей с интернет-аукциона. В его чреве дремлют ракеты, каждая из которых стоит больше, чем целая деревня таких дронов. И в этой титанической готовности есть что-то глубоко, пронзительно человеческое. Мы всегда стремимся к абсолюту, к идеальной форме ответа, даже когда вопрос задан корявым почерком на обрывке салфетки. Так монах, двадцать лет постигавший дзэн, может использовать всю глубину своего просветления, чтобы дать философский ответ ребёнку, спросившему: «А куда девается какашка, когда я смываю?». Эсминец сканирует небо, его радары рисуют сложные мандалы на экранах, а где-то на берегу парень в шлёпанцах закуривает сигарету, тыкает пальцем в планшет и запускает в небо новую паршивую «птичку». И где-то в адмиральской каюте звучит тихий, почти священный вздох: «Ну вот, блядь, опять». Вечное противостояние гения и пакости, «Си Вайпера» и палки с привязанным моторчиком. Такова карма империи, закатывающейся за горизонт истории.
Мы с подругами сидели и обсуждали, как всё изменилось. Раньше жаловались: «Ой, он мне цветов не дарит!», «Мой вообще про годовщину забыл!». А теперь новый тренд. Сидит Лена с горящими глазами: «Представляешь, мой в прошлом месяце из Казахстана мне новую «Тойоту» пригнал! Полный пакет, кожа, камера!». Мы сидим, рты разинув. А Машка, которая всегда в теме, с умным видом замечает: «Ну, «Тойота» — это, конечно, классика. А мой Арменчик на днях «Мерседес» GLE в сером цвете провёз, как конфетку. Говорит, для нашей семьи, чтобы в пробках уютно было». И я сижу, понимаю, что мой Максим вчера принёс мне просто букет тюльпанов из «Перекрёстка». И как-то даже обидно стало. Не то чтобы я меркантильная, но чувствуешь себя в этих новых реалиях немного... отстающей от жизни. Будто твой мужчина даже в теневой экономике стараться не хочет.
В Брюсселе, как вы знаете, случилось великое событие. Власти, сжав кулаки и собрав волю в бухгалтерский отчёт, официально возобновили движение поездов. Торжественно, под фанфары из пресс-релиза. На вокзале «Миди» даже включили табло. Загорелось «Отправление». Красота!
Подходит пассажир, этакий европейский оптимист, с чемоданом на колёсиках.
— О, — говорит, — наконец-то! А поезд на Амстердам когда?
Служащий в жилетке, не отрываясь от кроссворда, бурчит:
— Не знаю. В расписании написано, что движение возобновлено. А в депо, видите ли, движение возобновлено не было. Машинисты там сидят, кофе пьют, в карты режутся. Они, блин, про возобновление не в курсе. Так что у нас тут движение есть, а ездить — хрен. Парадокс, да?
Пассажир стоит, смотрит на сияющее табло, потом на пустые пути. И тихо так:
— То есть… это как бы прогресс? Раньше не было движения и поездов не было. А теперь движение есть, а поездов всё равно нет.
— Именно! — оживляется служащий. — Мы двигаемся вперёд! В смысле, бюрократически. Вы не отвлекайте, тут у меня по вертикали «абсурд» из семи букв.
Сидим с женой на кухне, пьём чай. Она читает новости вслух: «ФАС не выявила превышения цен на удобрения». Я, как опытный садовод-любитель, а по совместительству муж, который всё лето ползал по грядкам, тут же оживился.
— Вот! — говорю. — А ты мне: «Марк, опять ты переплатил за этот свой суперфосфат!» Видишь? Государство подтверждает — я не дурак, цены в норме!
Жена смотрит на меня поверх очков тем самым взглядом, от которого вянет не только рассада.
— Марк, — говорит она медленно. — А они, эти удобрения, хоть где-нибудь в продаже-то есть по этим «нормальным» ценам?
Я задумался. Потом пошёл проверять свои стратегические запасы в кладовке. Там лежали три пакета, купленные в прошлом году по цене, от которой тогда же поседел. Молча вернулся, допил холодный чай.
— Нет, — ответил я на её безмолвный вопрос. — Нет, Кать, не выявили. И слава богу. А то бы ещё и дефицит официально признали.
