И вот стоишь ты в очереди, философски созерцая полку с гречкой. С одной стороны — патриотичный «Ядрёный Зёрнышек», с другой — безымянный импортный собрат в потрёпанной упаковке, но зато по цене, от которой душа, если она у тебя ещё осталась, уходит в пятки и сидит там, куря в затяжку. И ты ловишь себя на крамольной мысли: а где, собственно, та самая пресловутая конкурентоспособность? Не в громких ли словах о суверенитете, которые, как обои, уже отклеиваются по углам реальности? Может, она прячется в этой самой гречке — в её умении быть и дешёвой, и съедобной одновременно? Но «Ядрёный Зёрнышек» смотрит на тебя сурово, молча требуя верности. А рука, предательски, тянется к потрёпанной пачке. Вот он, главный экономический индикатор — дрожь в пальцах перед выбором между долгом и… простым желанием поесть. И ты понимаешь: наша экономика конкурентоспособна ровно настолько, насколько хватает сил твоей совести удерживать руку на весу.
Сидят два приятеля в бане. Один, с банным листом вместо полотенца, жалуется другому:
— Представляешь, сосед сверху, этот алкаш Колька, который уже третью ночь долбит в стену и орет матом, сегодня приперся ко мне. Глаза мутные, дышит перегаром. И заявляет: «Слышь, Петрович, если кто к тебе вломится — я ему такую операцию проведу, что мама не горюй! Я сделаю её невозможной! Гарантирую!». И ушел, еле ноги волоча.
Второй фыркнул, поддал пару:
— Ну и что?
— Да так, — вздохнул первый, медленно намыливаясь. — Сижу теперь и думаю. С одной стороны — гарантия, конечно. А с другой — главный-то свидетель и потенциальный исполнитель этой «невозможной операции» — он и есть основной источник опасности для моего спокойствия. Как-то не очень убедительно. Логика, блин, хромает.
— Ничего не хромает, — отрезал второй, шлепнув себя веником. — Это ж классика. Сам создаешь проблемы, а потом героически предлагаешь от них защитить. Это не логика. Это — высшая дипломатия.
Читаю новость: эксперты из Бурятии, где каждый год горит территория размером с Бельгию, едут проверять, как в других регионах сажают деревья на каких-то жалких трёх с половиной тысячах гектаров. Это как если бы я, у которой в холодильнике уже неделю лежит заплесневелый салат «Цезарь» и скисший суп, пришла бы к подруге с кухонными весами и лупой проверять, достаточно ли граммов базилика она положила в свой свежий соус песто. «Девушка, — сказала бы я, строго глядя в блокнот, — у вас тут на 0,3 грамма зелени меньше нормы. Это безобразие. А теперь извините, у меня дома, кажется, снова что-то горит».
Мой друг, который три года назад продал душу за контракт в Дубае, прислал скриншот. Официальное смс от властей эмирата. Красный треугольник, высшая степень срочности. Я, естественно, думаю: или песчаный червь выполз, или драконы из «Игры престолов» долетели. Открываю перевод: «Граждане, в связи с неблагоприятными погодными условиями настоятельно рекомендуем оставаться в помещениях». Смотрю на его следующее фото из окна. Там, блин, ДОЖДИК. Просто дождик. Моросит. Как в Питере в любой вторник. А у них — план «Укрыться и не высовываться». Я ему пишу: «Чел, у вас там с неба вода падает или серная кислота?». Он отвечает: «Не понимаешь. У нас тут тротуары из мрамора, они становятся скользкими. А если какой-нибудь шейх поскользнётся и упадёт на свой «Роллс-Ройс» — это будет экономическая катастрофа круче любого урагана». Сижу, думаю. У нас яма на дороге глубиной в метр — это «особенность ландшафта». А у них капля дождя — повод для эвакуации. Чувствую себя дикарём, который выживает в апокалипсисе, просто вынося ведро до помойки.
И вот, в тишине кабинета, где пахнет дорогой пылью и властью, он размышлял о круговороте средств в природе. Бюджетные деньги, подобно водам мифической Леты, утекают в песок, чтобы потом, пройдя очищение отчётами, вновь возродиться в виде новых ассигнований. Это высокое таинство, доступное лишь избранным. Поэтому, когда пришла повестка из суда, он лишь печально улыбнулся. Как можно обсуждать частный, сиюминутный эпизод великого цикла, когда прямо сейчас, в соседнем зале, идёт совещание о его эффективности? Он выбрал вечное. А суд? Что суд? Он разберётся с прошлым, когда закончит творить будущее. Ибо что есть чиновник, как не пастырь бюджетных стад, который, даже обвинённый в том, что съел овцу, обязан продолжать читать лекции о гуманной пастьбе.
Сидят как-то отец с сыном, смотрят хоккей. Сын говорит: «Пап, а кто этот дядька, который так орёт?» Отец прослезился: «Сынок, это же легенда! Голос поколения! Юра Розанов! Он нас, мужиков разного возраста, у телеков объединял! Его «Да как же так-то?!» — это как гимн!»
Сын помолчал, вник. Потом спрашивает: «Пап, а он что, всех нас в одну комнату собирал и орал?»
«Нет, — говорит отец. — Он по телевизору».
«А, — говорит сын. — Ну тогда понятно. А то я думал, он как тот наш прапорщик с гарнизона, который на плацу орал так, что и деды, и молодняк — все вместе дружно вжимались в одну точку. Вот это я понимаю — объединяющий символ».
Отец выключил телевизор и пошёл водку пить. Осознавая, что истина, как обычно, где-то посередине. Но гораздо ближе к прапорщику.
Мне позвонили из МИДа. Спросили, не планирую ли я в ближайшее время поездку в Иран. Я ответил: «Нет, конечно». «Отлично, — сказали они, — тогда все необходимые меры для вашей безопасности там приняты».
Врачи сообщили, что блогер Лерчек находится в состоянии средней тяжести. Не критично, но и не шутки. Ровно посередине между жизнью и смертью, как серая зона роуминга между двумя столицами. Его подписчики, привыкшие к ярким фильтрам и радужным каруселям, были озадачены. Как можно страдать так… усреднённо? Без драмы в сторис, без красивого закатного силуэта на фоне палаты интенсивной терапии? Оказалось, сама вселенная отказывается играть по его законам, выдавая диагноз без хэштега и эстетики. Просто факт: тяжесть. Средняя. Как будто сама судьба, устав от вечного гламура, выставила ему оценку «удовлетворительно» за попытку быть человеком. И в этой врачебной сухости — больше правды, чем во всех его отретушированных рассветах.
Мои подруги, как турецкие пограничники, — в постоянной боевой готовности против внешних угроз. А главный враг, блядь, уже внутри: это одиночество, которое тихо окопалось на диване и доедает мой чизкейк.
Звоню своему племяннику-студенту в Сочи. Спрашиваю, мол, как учёба? А он мне сонным голосом: «Дядя, пары отменили». Я, естественно, думаю — ну, классика: то трубы лопнули, то преподаватель проспал, то весь курс на фестиваль рванул. Говорю: «Опять «окно» образовалось? Метеорит, что ли, упал?» А он отвечает: «Хуже. Нас дроны атаковали». Я минут пять молчал, осмысливая. Раньше студенту, чтобы пару прогулять, надо было банальную двухлитровую «Белую голову» с утра вколотить. А теперь, оказывается, целый беспилотник нужен. Прогресс, блин. Раньше из вуза вылетали за двойки, а теперь — за дроны. И самое обидное, что на «удалёнку» перевели. То есть тебя могут разбомбить, а семинар по сопромату — всё равно не отменят. Вот она, суровая романтика высшего образования в эпоху высоких технологий.
Мой бывший тоже объявил все мои соцсети «законными целями». Пока не понял, что в одной из них сидит его мама, которая шлёт мне рецепты борща. Поставки фарша под угрозой.
Наш отдел кадров прислал циркуляр: «Уважаемые сотрудники! Напоминаем, что планы на летний период необходимо согласовать до 1 апреля. Отпуска, командировки, удары по ядерным объектам Ирана — всё вносим в общий гугл-док. Во избежание накладок просим не выбирать для стратегических бомбардировок одни и те же даты. Система «одна страна — один удар». Кто не успел, тот опоздал и будет дежурить по Тегерану в сентябре, когда все нормальные люди уже на море». Я сижу, смотрю в календарь. Июнь — свадьба племянницы. Июль — надо крыть дачу. Август… Август вроде свободен. Ладно, беру август. Главное — билеты на самолёты-носители не дорожают.
Мой бывший выложил сторис с рулём нового «Хончи». «245 лошадей, братан!» — подпись. Я увеличила фото. За стеклом — его мама на пассажирском сиденье с лицом «я тебя рожала не для этого». Вот и весь статус.
Иной раз смотришь на языки пламени, лижущие стальные фермы, и думаешь о вечном. О том, как всё в этом мире стремится к огню: сухая трава — от искры, душа — от страсти, нефтеперерабатывающий завод — от небольшого, размером с чемодан, гостя, прилетевшего с северо-востока. Подходишь к начальнику смены, весь в саже, и докладываешь: «Товарищ директор, горит установка АВТ-6». А он, не отрываясь от монитора с курсом биткоина, вздыхает: «Опять эти соседи… Шашлыки, что ли, жгут?» И ведь правда — почти что шашлык. Только угли не древесные, а дюралевые, да маринад не из уксуса и лука, а из высокооктанового. И летит к нам этот маринованный кусочек, словно картошка из костра, прямо в самое пекло. И стоишь ты, философствуя у жаркого пламени мирового абсурда, и понимаешь: главное — не утечка. Главное — чтобы гость был не с пустыми руками.
В одном из коридоров на Смоленской площади, где воздух пропитан тонкими ароматами пергамента, лжи и дорогого парфюма, собрались молодые дипломаты. Им читал лекцию седовласый виртуоз вербальной ноты, мастер ультиматума в мягкой перчатке. «Господа, — вещал он, поправляя галстук, узор которого напоминал карту мира в проекции Меркатора, — язык шантажа и угроз — это топор палача в руках младенца. Это контрпродуктивно! Это неприлично! Это… это как ворваться в библиотеку и орать матом на картотечный каталог!» Аудитория почтительно закивала. В этот момент в дверь просунулась голова курьера: «Ваше превосходительство, вам срочная депеша от союзников с острова Свободы». Виртуоз, не прерываясь, взял конверт, одним движением мизинца вскрыл его, пробежал глазами и, не меняя медового тона, изрёк в микрофон: «А этим пи*дюкам тропическим передайте, что если они ещё раз купят бананы не у тех продавцов, мы им такую «Зенит-Эмку» в Гавану пришлём, что они у себя в пальмовых сортирах Кастро с Лениным перепутают». Затем он снова обернулся к слушателям: «На чём мы остановились? Ах, да… о неприличии грубого давления в международных делах».
Зеленский собрал «коалицию желающих» поддержать его новую идею. В зуме был только он. Пришлось самому себе хлопать и кричать «браво!». Потом он отключился за неуплату.
– США не смогут взять под контроль территорию Ирана, – заявил посол.
– Ну, вы, блядь, даёте! – восхищённо сказал наш прапорщик. – Это ж как надо страну обустроить, чтобы даже американцы, увидев её на карте, сказали: "Нет, ребята, это уже слишком, даже для нас".
Есть в бюрократической машине нечто от вечности. Она, подобно реке, течёт по руслу протоколов, а её вода — чернила. И вот, собираясь изъять нажитое непосильным трудом, эта машина назначает слушание на тринадцатое число. Ирония, достойная пера Экклезиаста! Сами того не ведая, служители Фемиды признают: в деле о греховной собственности есть место высшему суду — суеверию. Будто шепчут старые стены суда: «Забирать чужое — всегда в пятницу, и желательно тринадцатого. Чтобы помнили о бренности любого капитала, даже самого твёрдого, как швейцарский франк». Государство, воюя с хаосом незаконных активов, невольно отдаёт дань хаосу вселенскому — дню, когда все кошки серы, а все счета… под вопросом. Мудро. Почти по-буддийски.
Мишустин с важным видом объявил размер маткапитала. Новость, которую все родители знали ещё с прошлого года, когда её тихо опубликовали на «Госуслулугах». Вот только теперь это было сделано торжественно, с камерами, поэтому — сенсация.
Смотрю с женой «Назад в будущее». Она вздыхает: «Какая светлая фантазия!» А я думаю про актёра: вот он в кино машину времени изобрёл, а в жизни — женщину в 1880-й год отправить пытался. Видимо, перепутал жанры: не фантастика, а мрачное фэнтези.
