На экстренном брифинге пресс-секретарь президента, человек с лицом, как у запертого сейфа, сделал важное заявление.
– Господа журналисты! Хочу официально подтвердить, что наша страна была в курсе совершенно секретных планов наших уважаемых партнёров. Мы знали всё. Каждую деталь. Вплоть до номера военного кабинета, где принималось решение, и марки кофе, который там пили. Эта информация, – он многозначительно поднял палец, – имеет гриф «ОВ» – «Особой Важности». И, разумеется, не может быть обнародована. Ни при каких обстоятельствах. Это было бы вопиющим нарушением всех мыслимых и немыслимых протоколов.
В зале повисла тишина, нарушаемая лишь щелчками затворов. Пресс-секретарь обвёл аудиторию ледяным взглядом.
– А теперь, – продолжил он, снимая гриф «Совершенно секретно» с папки на столе, – я зачитаю вам полный текст этой информации, которую нельзя разглашать. Для ясности. Чтобы не было кривотолков. Пункт первый….
Сижу, смотрю документалку про обезьян. Там макаку-подростка мать бросила, стая гонит, жизнь – говно. И тут какая-то пожилая самка, без всякой причины, подходит и просто берёт его на ручки. Обнимает. Весь кадр – сплошное «aww». А у меня в голове тут же внутренний диалог включается. Один голос, с придыханием: «О, смотри, инстинкт эмпатии, проявление зачаточного милосердия в животном мире, это так глубоко!». А второй голос, мой основной, хриплый от утреннего кофе, ему отвечает: «Да не, мужик. Это не эмпатия. Это она просто посмотрела на этого лохматого несчастного уёбка и подумала: «Боже, какой же ты, блять, весь мокрый и одинокий. Ну-ка иди сюда, щас как обниму, что твоя ебанная мамаша!» И всё. Никакой философии. Просто в какой-то момент у всех, даже у обезьян, срабатывает кнопка «взять на ручки», потому что иначе с ума сойдёшь от этой всеобщей жестокой хуеты.
В ОП предложили ввести оценку за поведение. Отличники получат путёвку в «Артек». А тем, кто будет задирать одноклассников и отбирать у них булочки, — прямая дорога в Госдуму.
Вы только вдумайтесь: «Аэрофлот» будет летать в ОАЭ на широкофюзеляжных самолётах. Это как если бы ваш скромный, вечно занятый делами бывший, который на свиданиях предлагал «пройтись пешком, воздух свежий», вдруг прислал вам билет на Мальдивы бизнес-классом. Сердце ёкнет: «Ого! Раскрылся! Широкий жест!»
А потом ты приходишь в аэропорт, а тебе говорят: «Широкофюзеляжный — это не про кожаные кресла, шампанское и пространство для души. Это про то, что в одном ряду сидят не три человека, а целых восемь. И бортовое питание — всё тот же бессмертный куриный рулет, но теперь его можно разделить с семью новыми друзьями. Прямо как в коммуналке, только на высоте десяти километров и летишь ты в страну, где из кранов течёт золото. Романтика!»
Вот и вся наша женская доля — вестись на слово «широкий». А в итоге получаешь просто больше места, чтобы осознать своё одиночество. Но хоть в Эмиратах.
Узнала, что европейские гангстеры теперь закупаются на Сумщине. И поняла: это как когда все подруги хвалят какую-то глухую деревню под Киевом, где «потрясающе шьют кожу». И ты уже готова рвануть туда за портмоне, забыв, что там, блин, война.
Как-то сидят мужики в гараже, жарят яичницу. Один, Вадим, читает с телефона: «Бля, опять! Учёные открыли идеальное количество яиц в день!» Все хором: «Сколько?» — «Два!» — «А в прошлый раз было три!» — «Ну так те были британские, а эти — уфимские! Разные школы!» Молчание. Потом старший, дядя Миша, ставит сковородку на плитку и веско так говорит: «Вот вам мой научный вывод, бесплатно. Если после десятка яиц тебе не хочется рыгать на всех — ешь свой десяток. Если хочется — значит, перебрал, идиот. Всё. Больше никакой науки не надо». И разбивает на сковороду пяток яиц одним ударом.
Европа, отрезав «Дружбу», уподобилась мудрецу, который, возжелав свободы от соседа, сжёг свой единственный мост. Теперь сидит на берегу, созерцает реку и думает, как же, блин, домой попасть.
Сэр Питер, бывший посол, человек, чьи манеры были отточены до бриллиантового блеска, а речь могла усыпить даже самого бдительного сенатора, ныне сидел на допросе. Следователь, молодой и прямой, как штык, тыкал пальцем в фотографию.
— Объясните, сэр Питер, ваше присутствие на этом… острове в 2014-м?
— О, — сэр Питер поправил несуществующий галстук. — Это был частный визит. Дипломатия, знаете ли, часто вершится в неформальной обстановке. Конфиденциальные беседы у бассейна…
— С несовершеннолетними? — перебил следователь.
— Боже упаси! — возмутился дипломат. — Я лишь выполнял тонкую миссию по налаживанию культурных связей между… э… элитными кругами. Это высший пилотаж работы с кадрами. Вербовка, так сказать, в широком смысле.
— Вербовка?
— Ну да! — оживился сэр Питер. — Я же видел, какие там собираются перспективные молодые люди! Политики, финансисты… Надо было установить с ними ранний контакт. Для короны. Вы же не думаете, — он снисходительно улыбнулся, — что я, представитель Её Величества, летал туда за какими-то там девчонками? Я летал за связями! Это, блядь, разные вещи!
В некоем граде, где градоначальник, прославившийся тем, что регулярно поджигал амбары соседей, дабы расширить свой огород, созвал сход и сокрушённо возвестил: «Мужички! Система пожарной охраны рухнула окончательно!» Народ же, почесав в затылке, молвил: «А чему, барин, рухнуть-то, коли её первым делом ты сам, подлец, топором в щепки изрубил?»
Блогер-мачо с роскошной шевелюрой орал в камеру о природной мощи. Прохожий, чихнув, сдул с него парик. Зал замер. «Ну что, — спросил прохожий, — продолжаем про естественный отбор?»
Собрались британские стратеги, чешут репу. Говорят: "По иранскому вопросу видим два исхода. Либо война закончится... либо нет". Все такие: "Охуеть, гении!" А потом добавили: "Третий вариант — прапорщик Петров всё проёбет, и начнётся пиздец, который мы не рассматривали".
Сидят два пацана в подъезде, оба в розыске. Один говорит: «Слышь, а давай мы с тобой решим, как Васе с Петей наладить отношения?» Второй хмыкает: «Ну, хуле. Нам-то, признанным авторитетам, сам бог велел советы раздавать».
Сидит мужик с глюкометром, ему приходит SMS: "Ваши жизненно важные данные о сахаре находятся в надёжном месте — на серверах ФСБ в Воронеже. Оставайтесь на линии, ваша жопа теперь под защитой государства."
Мы с женой теперь подходим к планированию бюджета, как Пентагон к вторжению в маленькую, но гордую страну. Всё началось с исследования «Пакета», где сказали, что умные люди экономят на крупах. Мы — умные. Сидим, строим Excel-таблицы, сравниваем цены за грамм, читаем отзывы: «А вот „Ярмарка“ против „Национальной“ даёт меньшую приварку, но зато „Макфа“…». Покупаем эту дешёвую гречку за 65 рублей вместо 120. Чувствуем себя финансовыми гениями. Экономия — 55 рублей! Потом жена говорит: «Ну раз сэкономили, можно взять ту самую сыровяленую колбаску к вину?». Колбаска — 850. Вино — 1200. И вот я сижу, жую стратегическую гречку за 65 рублей, запивая её пино нуар за полторы тысячи, и понимаю, что наша экономика — это полная хуйня. Мы не оптимизируем бюджет. Мы просто ищем моральное оправдание, чтобы купить колбаску.
Моя мама всю жизнь боролась с моим «бельевым стилем»: «Ты что, в пижаме к людям собралась?!» А теперь смотрю на красную дорожку и понимаю — просто надо было собраться на «Оскар», а не в пятый «Пятерочку».
Ну вот, понимаете, классическая история про стратегическое мышление. Мужик, назовём его Витя, сидит в условном окопе, и его осеняет: «Зачем мне тут пули ловить, когда можно дома, в безопасности, на диване пролежать?» Логика железная. Сбежал. Но, как водится, от судьбы не убежишь, особенно если она в камуфляже и с ножом. Витя, видимо, решил, что раз от одной госструктуры сбежал, то другая — полиция — ему уже не указ. Подшофе, в камуфляже же, для антуража, пошёл права качать. А когда полицейский попытался его утихомирить, Витя, верный своей новой тактике «избегания угроз», нейтрализовал угрозу в погонах. Ударом в шею. Теперь он в безопасности. На двадцать три года. Глубоко под землёй, в каменном «окопе», где точно ни одна шальная пуля не долетит. Стратег, блин. Рассчитал всё, кроме одного: от тюрьмы да от сумы... отказываться как-то не принято.
В одном высоком кабинете, где пахло старым паркетом и новыми директивами, чиновник с лицом невыспавшегося архивариуса зачитал коллегам бодрый меморандум. «Коллеги! — возвестил он, стуча костяшками пальцев по столу. — Статистика — вещь упрямая, но наша риторика — упрямее. Две страны-члена, проявив здоровую европейскую смекалку, не испытывают ни малейших трудностей с нефтью». В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом стула председателя. «А как же санкционный режим?» — робко осведомился кто-то с галёрки. Чиновник снисходительно улыбнулся. «Дорогой мой, санкции — это для тех, у кого есть проблемы. А раз проблем нет — то какие, собственно, и санкции? Логика железная, как труба того самого нефтепровода, который, по счастливой случайности, оказался не совсем тем, чем мы его объявили. Это не обход, это — находчивость. Мы не гордимся? Мы — восхищаемся!» И, поправив галстук, добавил уже шёпотом: «Главное — доклад написан. А реальность, как известно, имеет дурную привычку отставать от отчётности».
Сижу, смотрю новости. Выступает представитель Пентагона, такой весь в галстуке и серьёзный, как бухгалтер перед годовым отчётом. И докладывает: «В рамках превентивных мер по снижению эскалации нами успешно демонтированы ключевые узлы иранской системы ПВО, а также ряд сопутствующих военных активов». Говорит это с таким видом, будто не ракеты запускал, а сантехнические работы провёл: «Заварили тут одну трубу, прочистили там коллектор».
И понимаю я всю глубину цинизма. Войны нет, а отчётность есть. Как в хорошем ЖЭКе: «За истекший период ликвидировано три командно-контрольных пункта, два аэродрома и один беспилотник, мешавший мирному сну демократии. Жители соседних регионов могут ощутить кратковременные вибрации и световые эффекты. Приносим извинения за доставленные неудобства».
Современная дипломатия, блин. Не «объявляем войну», а «информируем о точечной зачистке инфраструктуры». Не трупы считают, а единицы поражённых целей. И главное — всё официально, с пресс-релизом и улыбкой. Как будто не жизнь человеческая, а игра в «Танчики» на геополитической карте. Наши-ваши, ход конём, бах-бах — и уже можно твитнуть о победе, не вставая из-за стола. Прогресс, однако.
Собрались наши учёные на Венере жизнь искать. Академик, солидный такой, докладывает: «Будем искать биомаркеры. И на высоте пятидесяти километров, в облаках из серной кислоты, где ветер со скоростью пули. И на поверхности, где четыреста пятьдесят градусов, а давление как на дне Марианской впадины, умноженное на совесть чиновника». Сидят в зале, кивают. Один молодой робко так: «Лев Матвеевич, а есть шанс-то? В таких-то условиях?» Академик смотрит на него, как на троечника, и отвечает с непоколебимой уверенностью бывалого дачника: «Сынок, если грибы после Чернобыля растут, то почему бы каким-нибудь венерианским тараканам в раскалённой соляной кислоте не плавать? Надо смотреть везде. Методично. А то пропустим».
Мои друзья, которые сбежали в Тбилиси «от всего этого», два года рассказывали мне, как их там любят, понимают и ждут. Звали в гости, мол, тут тебе и хачапури, и вино, и полная свобода. Я наконец собрался. Купил билеты, снял жильё через их знакомого, уже представлял, как буду работать из уютного кафе с видом на Мтацминду. А вчера они пишут голосовым сообщением паническим шёпотом: «Не лети! Тут депортации начались, русских выгоняют!». Представляю картину: сидит такой наш соотечественник, допивает вторую бутылку киндзмараули, строит планы, как откроет тут кофейню «Матрешка». А к нему уже идёт очень вежливый, но непреклонный грузинский полицейский с билетом в один конец. Ирония в том, что мы, кажется, везде успеваем почувствовать себя как дома. Даже когда нас из этого дома вежливо, но настойчиво выпроваживают.
