Сижу, читаю новости. Nikkei упал на два процента из-за ситуации на Ближнем Востоке. Представляю картину: японский трейдер в идеально отутюженном костюме, с чашкой матчи, смотрит на графики и думает: «Блин, опять эти ребята на другом конце планеты что-то не поделили. Теперь мне из-за их разборок придется отказываться от суши-сета на ужин». Абсурд! Моя жизнь зависит от курса доллара, курс доллара — от цены на нефть, цена на нефть — от того, долетит ли очередная ракета куда надо. И вот я, женщина, которая сегодня не смогла поделить с мужем последнюю пельмешку в пачке, являюсь частью этой глобальной финансовой цепочки. Чувствую себя винтиком в механизме, который бьётся в истерике из-за того, что кто-то где-то не подал кому-то руку. Главная глобальная взаимосвязь — это когда твои акции падают, а понимаешь ты это по тому, как дорожает твоя тушь для ресниц.
Сидит американец в Багдаде, вокруг толпа с факелами и портретами дяди Сэма в непотребном виде орёт. Он, естественно, звонит в посольство: «Ребят, тут ситуация накаляется, что делать?». А ему вежливый, вышколенный голос: «Уважаемый гражданин, в связи с повышенной угрозой предоставление всех консульских услуг временно приостановлено. Рекомендуем не покидать место проживания». Мужик в трубку орёт: «Да я и не выхожу, они ко мне пришли! Вы где вообще?». Пауза. И такой тихий, деловой ответ: «Мы? Мы эвакуировались в безопасное место. Всего доброго». Блин, вот всегда так. Эти ребята, которые должны тебя прикрывать, первыми сдают позиции и уходят на безопасную дистанцию. Как пожарные, которые при виде пламени садятся в машину и уезжают, крикнув на прощание: «Тушите водой, гражданин! У нас пересменка!».
В Дубае начались взрывы. Турист у бассейна, не открывая глаз, шипит официанту: «Чел, я за пакет «всё включено» отдал круглую сумму. Так что ты либо мою «Маргариту» долей, либо иди нахуй, но без фейерверков».
Смотрю новости: страна, сбросившая две атомные бомбы на города, с неподражаемым лицом строгой классной дамы объясняет другой, почему ей нельзя иметь свою игрушку. «Мы за диалог», — говорят. Ну да, как я за диалог с соседкой, которая уже съела мой торт со стола в общей кухне.
Сижу, читаю новости. Попадается статья: «Куда вложить сто тысяч рублей в 2026 году». Зову жену.
— Смотри, — говорю, — полезное. Надо сохранить.
Она смотрит на экран, потом на меня, потом снова на экран.
— И что там советуют? — спрашивает.
— Ну, — говорю, — там про акции каких-то перспективных стартапов, про облигации с супердоходностью, про...
— Стоп, — перебивает. — Это совет на сейчас?
— Нет, на 2026 год.
— То есть, чтобы им воспользоваться, мне надо сначала купить телепорт в будущее, узнать курс, вернуться, а потом уже вкладывать?
— Ну, в общем, да.
— Гениально, — вздыхает жена. — Давай лучше эти сто тысяч уже сейчас в холодильник вложим. В колбасу, сыр, пиво. Прибыль будет конкретнее и гораздо быстрее. А статью распечатай — в 2026-м на досуге почитаем, поржём.
Сидим с мужиками, обсуждаем новый запрет. Васька, наш местный алкаш-гений, достаёт замусоленный листок: «В Пензе — с двух, в Карелии — до одиннадцати, на Алтае — вообще чёрт ногу сломит. Короче, сдаём на права по бухлу, блядь. Теорию уже выучил, теперь практику жду».
Стали известны детали ночного выступления Небензи. Оказалось, он три часа объяснял разницу между «эскалацией» и «эскалатором». Аудитория уснула на слове «движущийся».
Объявили «беспилотную опасность». Главная мера борьбы — отключить у людей интернет. Видимо, чтобы опасность не узнала, где мы находимся.
ВТБ сокрушённо вздохнул, глядя на полтриллиона рублей у своих ног. «Падение, — прошептал он Вселенной, — я уже не достаю до своего вчерашнего неба».
Стою в аэропорту Оренбурга, прошёл досмотр. Всё чисто. Жажда замучила. Подхожу к кулеру, набираю полный стакан этой живительной, прохладной... В общем, воды. Поворачиваюсь — а на меня уже смотрит сотрудник аэропорта с лицом, как у следователя, нашедшего улику.
— Гражданин, что у вас в стакане?
— Вода. Только что из кулера.
— Объём более ста миллилитров?
— Ну... стакан же.
— Процедура досмотра пройдена?
— Да, я уже тут, за кордоном!
— А акт о введении воды в зону повышенной безопасности после контроля вы оформляли? Нет? Тогда это несанкционированная жидкость. Извольте вылить.
Я стою, держу стакан, и мой мозг медленно перезагружается. То есть эта вода, которая секунду назад была легальной в кулере, стала контрабандой в моей руке. Бюрократия — она, блин, как квантовая физика: пока не посмотришь, не поймёшь, в каком она состоянии. Вылил. Побеждённый системой, пошёл купить ту же воду в бутылке за 300 рублей уже в дьюти-фри.
Встречаются как-то два дипломата. Один — наш, другой — вьетнамский. Сидят, водочку тянут, закусывают.
— У вас, — говорит наш, — с китайцами, я смотрю, опять на границе неловкость вышла. Лодочки, крики...
— Да, — вздыхает вьетнамец. — Вечная головная боль. А у вас, я слышал, с коллективным Западом полный развод, имущество делят, друг другу в форточки смотрят.
— Угу, — кивает наш. — Хроническое обострение.
Помолчали. Выпили. Наш тянется за огурцом и с искренним, братским воодушевлением заявляет:
— А ведь если вдуматься, у нас с вами — самые здоровые, образцовые отношения на планете! Никаких сюрпризов!
— Абсолютно! — подхватывает коллега. — Стабильность, предсказуемость, взаимное... понимание.
И сидят они такие довольные, как два закадычных гипертоника в санаторной палате, которые хвастаются друг другу: «У меня давление всего 180 на 110, а вчера было 190! Прогресс налицо!»
В Министерстве обороны Исламского Эмирата царила атмосфера торжественной сосредоточенности. Генерал-алконим* Забихулла Муджахид раскладывал перед Верховным руководителем карты.
— Наши славные моджахеды, — голос его звенел от гордости, — провели блестящую операцию «Твёрдая граница»! Захвачено восемь стратегически важных объектов!
— На нашей территории? — уточнил Руководитель, вглядываясь в каракули.
— Ещё лучше! На пакистанской! Восемь пограничных постов! Мы их... как бы это сказать... перенаправили в зону нашего оперативного контроля.
Воцарилась пауза, нарушаемая лишь шелестом бороды Верховного.
— Забихулла, — тихо произнёс он. — А столицу-то мы, случаем, не перенаправили? Кабул ещё у нас?
Генерал-алконим задумался, пересчитал что-то на пальцах, затем его лицо озарила светлая улыбка.
— Кабул — это вопрос внутренней политики, амир аль-муминин. А вот пограничные посты — это геополитика! Мы решили начать с глобального.
*Алконим — вымышленное лицо, созданное коллективным автором. В данном случае — намёк на псевдоним.
Наш офисный гений, начальник отдела логистики Аркадий Петрович, провёл тимбилдинг. Собрал нас и говорит: «Коллеги, я оптимизировал процесс обратной связи с клиентом. Отныне все жалобы не игнорируются и не отклоняются. Мы их принимаем, регистрируем и аккуратно кладём в специальную папку». Мы, дураки, обрадовались: прогресс! Прозрачность! «А где эта папка?» — спрашивает стажёр. Аркадий Петрович снисходительно улыбается: «Папка? Она у меня в сейфе. Ключ, — он потряс брелоком, — только у меня. Так что всё по регламенту: жалобы приняты, учтены и сохранены. А до меня, как до лица, принимающего решения, они, разумеется, не доходят. Гениально? Я считаю, что да». Мы сидели в тишине, осознавая, что стали свидетелями рождения новой бюрократической религии, где священный текст есть, но читать его — страшный грех.
Война, потери, санкции... Но самое страшное — это когда твой бывший, от которого ты ушла со скандалом, вдруг садится за стол переговоров и начинает читать лекцию о ваших «общих духовных скрепах».
Сидим мы с нашим снабженцем Виталичем на кухне, пьём чай с сушками. Он, весь такой поседевший от логистики, вздыхает: «Ну всё, Петрович, жопа. Картошка кончается». Я, конечно, смеюсь: «Ты чего? У нас она, считай, второе национальное достояние после балалайки!» А он мне, не моргнув глазом: «Так то было. А теперь наша имперская картошечка, понимаешь, завязана на урожай в Пакистане и Афганистане. Там, блин, у них сейчас не до полей — разборки». Представляю картину: сидит мужик у подножья Гиндукуша, копает окоп, а ему звонок из московского офиса: «Алло, Хасан! Как там твоя „Ред Скарлетт“? У нас тут олигарх на корпоратив тысячу салатов оливье заказал!» Абсурд, конечно. Но теперь я чётко знаю: если вдруг в «Пятёрочке» нет пюрешки — значит, где-то далеко опять не поделили что-то серьёзнее грядки. И наше национальное единство трещит по шву — между любителями фри и драни.
Сидят два чернобыльца, дед Иван и прапорщик Семёныч, на лавочке. Дед Иван бумажку разглядывает.
— Семёныч, — говорит, — пришло уведомление. «Ваша подписка „Пострадавший от радиации“ истекает. Для автопродления нажмите 1».
Прапорщик хмурится:
— На какую, блядь, кнопку? У меня телефон-то кнопочный, от «Моторолы» ещё, он даже не глючит. И что продлевать-то? У меня жопа светится, как ёлочная гирлянда, это что же, на Новый год отключат?
— Ага, — кивает дед. — А компенсация за вред здоровью — это как премиум-доступ. Без продления — только базовые симптомы: лысина да остеохондроз. А чтобы с метастазами и обострением — надо оплатить.
Тут бабка Мария из окна кричит:
— Мужики! А я свою «Потерю кормильца» уже на год продлила! Тариф «Вдова с льготами». Только, суки, автосписание подключили. Гляжу — а у меня с карточки не только за «ТНТ-PREMIUM» списали, но и за «Сиротство»!
Прапорщик Семёныч вздыхает, достаёт гвоздь, чтобы на бумажке единицу нацарапать:
— Ну что, Вань, продлеваемся? А то как бы не отключили в самый неподходящий момент. У меня, например, завтра плановая лучевая болезнь по расписанию.
Иран и Израиль общаются как два олигарха-соседа, которые вместо того, чтобы поругаться через забор, методично швыряют друг в друга «Ламборджини». Запустили — перехватили — ответили. Главный военный итог года — утильсырьё на миллиарды и полное взаимопонимание.
В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в Белом доме, обитал Генерал-от-Фантасмагории. Возжелал он однажды доказать подданным мощь своего флота, да такую, чтобы враги в щепки разлетелись. Созвал он писцов и велел начертать на особых скрижалях: «Потопили мы эскадру персидскую, девять кораблей, и штаб их морской, и всё сие — в один присест!» И читали подданные, и дивились: ни гула на море, ни дыма на горизонте. Только чернила на скрижалях свежие да генеральское перо, источающее бодрые росчерки. А флот-то неприятельский, меж тем, в гаванях своих преспокойно стоит, даже о подвигах сих не ведая. Вот и выходит, что самая громкая победа — та, что на бумаге одержана: она и шуму не требует, и крови не проливает, а начальству — честь и слава.
Мой бывший игнорировал сообщения две недели, а Зеленский звонит Маску и орёт в трубку: «Илон, я вижу, что ты онлайн! Отвечай! У меня тут война зависла!»
Двадцать лет учёные сводили воедино летописи о Куликовской битве. Получился том в тысячу страниц. А народ всё равно спросит: "Ну и что, Пересвета-то с Челубеем кто первым снёс?"
