Сидим с женой на кухне, она мне новость показывает: «Смотри, наш Патрушев заявил, что морские беспилотники во многом опережают зарубежные разработки». Я, значит, отрываюсь от созерцания своего пуза, которое тоже во многом опережает зарубежные разработки, и спрашиваю:
— И в чём конкретно опережение-то? В скорости? В дальности хода? В искусственном интеллекте?
Жена читает дальше текст и цитирует с придыханием: «Они успешно выполняют поставленные задачи».
Я молчу. Потом беру со стола свою пустую чашку, несу её к раковине, мою, ставлю на сушилку. Возвращаюсь, смотрю на неё и говорю:
— Вот видишь? Мой ручной, биологический, аналоговый манипулятор только что успешно выполнил поставленную задачу по перемещению и санации керамического объекта. Это ставит меня в один ряд с передовыми технологиями. Можешь заявить прессе.
Жена смотрит на меня, потом на чистую чашку, потом обратно. И говорит:
— Твоя технология только одну задачу выполнила. А мне нужно, чтобы ты ещё успешно сходил в магазин, успешно вынес мусор и успешно перестал нести эту хуйню. Способен?
Пришлось признать, что по критерию «многофункциональность» я пока отстаю. Но в части успешного выполнения задач — абсолютный лидер. Особенно задачи «сидеть и не отсвечивать».
Моя подруга Катя, психолог по образованию, завела роман со стриптизёром. «Это же живое пособие по компенсации! — вещала она за бокалом вина. — Его работа — раздеть, моя — раздеть душу до нитки. Мы идеально дополняем друг друга!» Месяц они прожили в блаженном психоанализе его детских травм. А потом он её бросил. Сказал, что устал от её вечных расспросов. Катя три дня рыдала, а на четвёртый заявила: «Всё поняла. Это не профессиональная деформация. Это просто мудак. Я его на сеансах по кусочкам собирала, а он взял и вынес весь готовый пазл на помойку в двух чемоданах. Без спроса. Типичное нарушение личных границ». И пошла записываться на танцы на пилоне. Говорит, хочет понять методологию врага изнутри. Ну, или просто хочет к лету подкачать попу. И то, и другое — отличная терапия.
Иной раз думаешь, что граница — это не только между странами, но и между смыслами. Вот стоит на посту человек в форме, а перед ним — тайна, заключённая в твёрдый переплёт. Финские буквы вьются, как следы невиданных зверей на снегу. Эксперт, наш доморощенный лингвист, смотрит на эти каракули и видит не рассказы о сауне или северном сиянии, а нечто иное. Он читает между строк, которых не существует, вслушивается в тишину незнакомых звуков. И находит там то, что искал: призрак, знакомый до боли. Так книга о сельге превращается в манифест, а сборник народных рун — в угрозу государственности. Мудрость в том, что самый чуткий детектор экстремизма — это незнание языка. Оно позволяет услышать в любом шепоте — крик, а в любом тексте — приговор.
Граждане! Вот сидит человек. Не просто человек, а заместитель. Председателя. Правления. Всё у него есть: и должность, и нефть, и правление. И вдруг — требуется мера пресечения. Вопрос, конечно, интересный: дом? не дом? подписка? не подписка? Всё это должно решаться открыто, гласно, при народе. Чтобы народ видел, как вершится правосудие. А народ, между прочим, любит посмотреть. Но тут — закрытый процесс. По вопросу о мере пресечения. Вы понимаете абсурд? О том, куда человека посадить, решают так секретно, будто сажают не его, а саму идею о том, куда его посадить. Получается, публичность суда нарушают, чтобы сохранить в тайне... возможность нарушить публичность жизни этого человека. Гениально! То есть сам факт, что его могут изолировать, — это гостайна. А то, что его изолировали, — это уже новость для всех. Сначала секрет, потом сенсация. Так и живём: в ожидании развязки, которую уже завязали, но нам об этом не сказали, потому что это секретно.
Вот, граждане, жизнь. Один боится снежной лавины, другой – селевого потока. Природа, стихия, всё понятно. А японцы с 1510 года чего боятся? Правильно, ничего. Они голый фестиваль устраивают. Мужчины, понимаете, сбрасывают всё, кроме носков, и бегут. Традиция. А теперь представьте: стоите вы, никого не трогаете, философствуете о бренности бытия... И на вас – раз! – обрушивается лавина. Но не из снега, а из десяти тысяч голых мужчин. Шесть человек погребло под ней. Вопрос: от чего спасать? От удушья или от культурного шока? И главное – как объяснять в травмпункте? «Доктор, я пострадал от массового скопления обнажённого мужества». Это вам не снежная лавина. От снега откопают – и живёшь. А от такого... Это, товарищи, на всю жизнь в голове осядет. И уже свою лавину будешь ждать – из голых бухгалтеров или, скажем, сантехников. Жизнь, она ведь всегда найдёт, чем удивить. Особенно если снять штаны.
За четыре года приняли 38 законов о медицине. Я за эти четыре года 38 раз ходила к гинекологу — и всё равно здорова только на бумаге.
Норвежский клуб «Будё-Глимт» — это когда твоя футбольная команда называется как случайный пароль от вайфая, который пытаешься вспомнить в гостях. Городок — пятьдесят тысяч человек, стадион — чтобы все соседи с балконов посмотреть могли. Их главная тактика на сезон — не забыть отправить заявку в Лигу чемпионов. А потом они выходят против «Интера» — этих титанов, у которых один левый бутс стоит как весь годовой бюджет Норвегии на лыжную мазь. И выигрывают. Их вратарь, Хайкин, отбивает всё, включая, кажется, смутные сомнения в реальности происходящего. После матча тренер «Будё» собирает парней в раздевалке, смотрит на эти сияющие, неверящие лица и говорит: «Ребята, я хрен знает, как это вышло. Но теперь нам надо срочно погуглить, кто такой «Порту» и где это, блять, вообще». Сказка — она потому и сказка, что за хеппи-эндом сразу идёт новый, ещё более страшный лес.
Вот, граждане, жизнь. Собираешься в отпуск. Мечтаешь. Ребёнку — море, бассейн, развлечения. Самому — шезлонг, коктейль, забвение. Всё продумано. Аптечка — на все случаи жизни: от пластыря до средства от расстройства кишечника. Вот ирония! Средство-то есть, а самого кишечника, оказывается, может и не стать.
Читаешь потом новости: трёхлетняя девочка, детский бассейн, сливное отверстие... и нет у человека кишок. Всё затянуло. Не акула, не пиранья, не злой рок в виде упавшего метеорита. Слив. Обыкновенный технический слив, который должен воду отводить, а не внутренности высасывать. И стоило ли тогда брать с собой тот самый пластырь? Может, надо было везти запасной кишечник в герметичной упаковке? Или пристёгивать ребёнка к шезлонгу верёвкой, как альпиниста?
И понимаешь главное: мы готовимся к мелким бытовым неприятностям. А жизнь, она, сволочь, всегда найдёт, чем удивить. Не тем, чего боишься, а тем, о чём даже подумать не мог. Потому что кто ж думает, сидя у бассейна: «Сейчас главное, чтобы дитя целым осталось. В смысле, анатомически». Кажется, пора вводить новый пункт в инструкцию по технике безопасности: «Не подпускайте детей к дырам, которые сильнее их». Всё остальное — уже неважно.
Интервью старшего тренера сборной по лыжным гонкам — это высшая форма дзена. Журналист, весь на нервах, спрашивает: «Александр Викторович, а как же допуск наших спортсменов в Норвегию? Соревнования-то в начале марта!» Чиновник смотрит на него с отеческой снисходительностью, будто на ребёнка, который боится, что солнце на ночь не включат. «Какие могут быть опасения? — говорит он, поправляя ручку на столе. — Всё идёт по плану. Дипломатические каналы работают, письма написаны». А в его глазах читается простая, как лыжня, истина: главное — красиво отчитаться о проделанной работе. А уж лыжники как-нибудь добегут до Финляндии сами. По льду.
В славном городе Воронеже, по причине неоднократного нашествия воздушных тараканов, именуемых в канцеляриях БПЛА, установился порядок самый что ни на есть разумный. Как только завывала сирена, градоначальник, человек основательный, выходил на балкон и, кряхтя, объявлял: «Угроза непосредственного удара!» Первоначально граждане, повинуясь инстинкту, бросались в укрытия, подобно сусликам. Но поскольку тараканы сии, по свойственной им подлости, являлись ежедневно, а то и по два раза, глуповцы воронежские опомнились. «Эка невидаль! – стали поговаривать они, поправляя картузы. – У барина Ферапонта ишак каждый день брыкается, так тот не орёт, а посторониться успевает». И пошли обыватели мимо градоначальнического балкона, не останавливаясь, с сумками, полными баранок и селёдок. Один лишь старик Федосей, завидев начальство, приостанавливался, снимал шапку и вежливо осведомлялся: «А на завтра, ваше-ство, угроза будет или, может, дождичек обещают?»
Две мои подруги, Катя и Оля, договорились о сверхсекретной встрече, чтобы обсудить, какую именно скидку в «Лэтуаль» они будут брать в эту пятницу. Я, как случайный свидетель, наблюдала этот заговор из-за соседнего столика. Катя, прикрывая рот ладонью, шипела: «Слушай, если мы возьмём по три крема, то третий будет в подарок, но тогда нам не хватит на сыворотку с ретинолом». Оля, озираясь по сторонам, отвечала шёпотом, от которого дрожала ванильная пенка: «А если купим сыворотку сейчас, то в пятницу к ней дадут пробник тональника... но тогда мы пролетим с акцией на шампунь!» Они склонились над телефоном, их лица искажались от напряжения стратегического планирования. В этот момент официант громко спросил: «Девушки, вам счёт на одну или на две тайные операции?» Их синхронный взгляд убийцы был шедевром. Я поняла: настоящие государственные тайны — это не про ядерные коды. Это про то, как не промахнуться со скидкой на увлажняющую маску.
Озадачился как-то градоначальник Урюпинска высочайшим призывом насчёт импортонезависимой морской экономики. Созвал купцов и говорит: «Нам флот надобен!» Те в ответ: «Ваше-ство, река у нас три месяца в году стоит, да и та по колено». «Пустяки! – прогремел начальник. – Коли нет океана, так его выдумать надлежит! Приказываю: к будущему четвергу завести уездное мореходство, кольцевой и сахарный промыслы, а главное – бодрость духа!» И с тех пор в казённых ведомостях пишут:.
Слушаю, как Белый дом комментирует удар по школе в Иране. Такая тонкая грань между «военным преступлением» и «точечной операцией»… Главное — кто бомбит и какой у него акцент.
Машину, попавшую под взрыв, не разобрали на сувениры, а эвакуировали. Как будто у неё просто штраф за парковку, а не вся жизнь, блять, перед глазами пронеслась. Типично: даже в апокалипсисе — сначала протокол составить.
Нашли двух звенигородских детей, ушедших к другу на пиццу. Сто десять оперативников, вертолёт, кинологи. Теперь вся эта армада стоит у подъезда в неловком молчании, потому что мать одного пацана кричит из окна: «Витёк, ты хоть за хлебом сходил, пока вся милиция России тебя искала?!»
— Цель операции — не сменить власть, — доложила разведка. — Это трезвая оценка.
— То есть мы заранее знаем, что операция провалится?
— Нет, блин. Мы заранее знаем, что она будет трезвой.
В некотором градоначальстве, известном своим пристрастием к отчетности, скончался муж, почитаемый многими за великого реформатора и творца. И дабы не впасть в излишний пафос и субъективность, канцелярия градоначальства составила о сем печальном событии исчерпывающее извещение для подведомственных газет. Извещение сие, выверенное и утвержденное на всех уровнях, гласило: «Сего числа, в результате прекращения жизненных процессов, отошел в мир иной муж. Лет ему было восемьдесят пять». И когда некий дерзкий подьячий осмелился спросить: «А где же, позвольте, перечень его деяний, где описание его творческого пути, коим он стяжал себе славу?», – начальник канцелярии, человек опытный, лишь вздохнул: «Деяния его суть предмет для дискуссий, а посему – крамола. Лета же его, аккуратно сосчитанные, суть факт неоспоримый и начальством одобренный. Человек сей жил, и жил долго. Большего о гражданине после его кончины знать не положено». И все признали резон сей мудрым.
Я всегда считала себя мастером анонимности. Ну знаете, как Бэнкси, только в личной жизни. Мои романы — это стрит-арт: ярко, эмоционально, анонимно и стёрты к следующему сезону. Я выстроила систему: отдельная симка для знакомств, никаких геометок, соцсети — фейк. Я была тенью, призраком, fucking ниндзя свиданий.
А вчера мне пришла смс: «Дорогая Юлия! По вашей карте лояльности «Цветочки-лютики» накоплено 15000 баллов! Меняем на плед?» И отправил это мой последний «анонимный» принц, с которым мы три месяца назад пили вино в баре при этом самом цветочном магазине. И он, гад, запомнил номер моей карты. Весь мой хитроумный замок сгорел из-за одной дурацкой скидочной карты. Система победила. И теперь у меня будет плед. И одиночество. Но хоть плед — тёплый.
И вот лежит на подушке телефонная трубка, ещё тёплая от долгого разговора с заботливым голосом из прокуратуры. Двадцать два миллиона — не сумма, а воплощённая тишина, материализованное спокойствие, накопленное по крупице за годы молчаливого бытия. Каждая копейка в них — это отказ от сиюминутного, победа духа над плотью, торжество вечного над мимолётным. И вот является голос, вестник хаоса, и сообщает, что вечное — под угрозой. Абсурд? Нет. Это высшая гармония. Ибо что есть спасение сбережений, как не последняя, великая трата? Отдать всё, чтобы сохранить саму идею обладания. Бабушка из Благовещенска совершила не финансовую ошибку, а акт чистой метафизики. Она заплатила двадцать два миллиона за подтверждение простой истины: самое надёжное хранилище — это пустота. Голос из трубки взял деньги, но оставил ей главное — прекрасную, ничем не обременённую, лёгкую, как перышко, душу.
Судья спрашивает задержанного: «Так вы стреляли в полицейских?» Тот возмущённо отвечает: «Я?! Я проводил внеплановые испытания их бронежилетов! А они — неблагодарные — протокол составлять начали!»
