И вот сидишь ты, размышляя о семенах. Не о тех, что сеют в землю, а о тех, что сеют в души — идеи, надежды, смыслы. И читаешь сводку о великом повороте: отечественная селекция, прорыв, топ-10... Сердце замирает в предвкушении нового духовного горизонта. Оказывается, горизонт этот — ровный, как вспаханное поле, и упирается строго в грядку сахарной свеклы. Пять гибридов против десяти иностранных. Весь пафос национального возрождения ухнул, как ведро в колодец, и на дне его — один-единственный сладкий корнеплод. И понимаешь всю глубину прогресса: раньше мы целиком зависели от зарубежной свеклы, а теперь — лишь наполовину. Философски говоря, мы прошли путь от полной несвободы к свободе выбора между пятью отечественными вариантами одной и той же вечности. И эта вечность, брат, на вкус — приторно-сладкая.
Сидят два иракских авиадиспетчера, пьют кофе. По рации — тишина, как в гробу. Только на радаре, словно назойливые мухи, ползают метки: «F-16», «B-52», «RQ-4 Global Hawk».
— Слушай, — говорит один, глядя на пустой график вылетов своей авиакомпании. — А давай закроем воздушное пространство? Для порядка.
— Ты чего, с ума сошёл? — отвечает второй. — У нас же ни одного своего рейса сегодня нет!
— Ну и что? — первый ставит на стол бумажку с печатью. — Пусть эти, — он кивает на радар, — хоть формально нарушают. А то как-то совсем уж беспаспортный режим. Пусть теперь летают с чувством глубокой административной вины.
Они закрыли небо на сутки. На радаре ничего не изменилось. Просто теперь каждый пролетающий «Стратофортресс» был не просто самолётом, а самолётом-нарушителем. Со всеми вытекающими моральными последствиями.
И вот, представьте, сидит человек на груде того, что вчера ещё звалось домом. Пыль вечности оседает на его плечи, а в руке — официальная бумажка. В ней с бюрократической нежностью ему предлагают обратиться в муниципалитет, дабы обрести пристанище в отеле «Шахреза» или «Аспасиа». И в этой бумаге — вся квинтэссенция бытия. Одна рука мироздания, тяжёлая, как балка перекрытия, лишает тебя крыши над головой. Другая, лёгкая и указующая, тут же подсовывает ключ от номера с завтраком. И ты, постигая эту высшую механику, понимаешь: прогресс — это когда тебя сначала лишают твоего угла во вселенной, а потом с отеческой заботой селят в угол чужой. На неделю. По талону. И это не абсурд, нет. Это просто новая форма вечной заботы: сначала создаёшь проблему из ничего, а потом героически её решаешь, водружая на руины табличку «Временное размещение». И как-то даже духовно — осознать себя не жертвой, а постояльцем. Временным, конечно.
Мой новый парень так же решает конфликты в отношениях. Я говорю: «Мне больно!» А он стирает в телефоне мою фамилию и удаляет чат. Проблемы больше нет.
В славном граде Глупове, озабоченном реформой местного конькобежного дела, случился презанятнейший казус. Градоначальник, генерал от спорта Тарасыч, возжелал привлечь к тренерскому совету светило науки. «Нам, — изрёк он, — требуется не просто методист, а конструктор! Дабы выстроил он нам такую систему игры, коей позавидовала бы сама баллистика!» И указал перстом на чертежи, кои, по его разумению, изображали идеальную траекторию полёта шайбы от борта до ворот. Чиновники, трепеща, отыскали в столице некоего мудреца Королёва, коего и представили генералу. Тарасыч, взглянув на седые власы и строгий взор учёного мужа, остался доволен. «Сей муж, — заявил он подчинённым, — есть наш главный научный советник по части реактивного хоккея!» И потекли годы в благостных трудах. А когда помянутый советник, достигнув глубокой старости, отошёл в мир иной, в официальном некрологе так и написали: «Скончался на 92-м году от роду, состоя при градоначальнике в должности главного по шайбам и траекториям». И ни единый человек в Глупове не усомнился в сей формулировке, ибо начальству виднее, кто есть учёный, а кто так, пустое место.
Израиль нанёс удар по Университетскому проспекту и району Республики. Ну, ясное дело — все наши попытки саморазвития и построения личного государства тоже требуют точечного уничтожения.
Я стою в магазине, сканирую QR-код на пачке гречки. Жду. Загружается её цифровая биография: «Произведено в Тамбовской области, 15.10.2024, партия № 1488. Отслежена от поля до прилавка». Я представляю, как это зёрнышко, с паспортом и чипом, гордо ехало в грузовике, мечтая о великом будущем. О том, чтобы стать рассыпчатой кашей с маслом. А потом я его, блядь, переварила. И теперь где-то в недрах Минцифры горит красным: «Объект „Гречка ядрица“ уничтожен в ЖК „Северный“ в результате неосторожной термической обработки». Государство знает о моей крупе больше, чем мой последний парень знал обо мне. И так же бессмысленно.
Выгнала тётю с ребёнком на улицу. Не потому что её трёхлетка залил мой MacBook дорогим кофе, а потому что он, блин, попал точно в разъём для наушников. Это уже не ребёнок, а снайпер.
В высоких кабинетах, где решают судьбы русского языка, собралась комиссия. Обсуждали допустимость сленга в сочинениях. Эксперт Козловская, женщина с профилем античной камеи и взглядом, способным просклонять «кофе» по всем родам сразу, взяла слово.
– Коллеги, – начала она, и в зале воцарилась тишина, сравнимая с тишиной в читальном зале после грозного «Тссс!» – Я считаю, что слово «хайп»… – она сделала драматическую паузу, давая всем мысленно подготовить протестные речи, – …употреблять можно.
По залу пронесся шепот, похожий на шорох перелистываемых словарей Даля. Козловская подняла изящную руку.
– Но! – это «но» прозвучало как удар редакторского карандаша по неверной запятой. – Исключительно изредка. В строго отведённых для него синтаксических резервациях. Например, в предложении: «Хайп, поднятый вокруг данного неологизма, лишь подтверждает тезис автора о вульгаризации дискурса». Во всех остальных случаях, – тут её голос стал ледяным, – это просто херня.
В Департаменте транспорта снова просят в снегопад соблюдать дистанцию. Видимо, надеются, что на этот раз у наших лихачей внезапно откроется третий глаз и они узрят в метели не вызов судьбе, а скользкую дорогу.
Вчера встало МЦК. Та самая дорога, которую построили, чтобы всё двигалось, сама перестала двигаться. Идеальный порочный круг, блять. Я стою на платформе, народ зреет, как на митинге несогласных. Мужик в пальто философски так говорит: «Понимаешь, в этом есть глубокая мысль. Жизнь — она как МЦК. Ты бежишь по кругу, чтобы разгрузить свои пересадочные узлы — работу, семью, ипотеку. А потом в самый пиковый момент у тебя на Шелепихе повреждается контактный провод. И всё. Ты просто стоишь и смотришь, как другие поезда, которым на тебя похуй, проносятся мимо». Я молчу, осмысливаю. А потом бабушка с тележкой его поправляет: «Володя, ты опять пьяный. Это просто провод порвался. Иди домой, борщ остыл». И ведь она права. Вся наша великая тоска — это просто оборванный провод и холодный борщ.
Моя жена предложила коллективно подумать о семейном бюджете. Я обрадовался и начал раскладывать бумаги. Она уточнила: «Это не предусматривает какого-либо его обсуждения. Просто подумаем вместе, а решения — мои». Французские ядерщики отдыхают.
Прослышав, что в южной части его же собственного кабинета завелась сущая ерунда, градоначальник Трахтенберг немедля направил туда дополнительные силы из северной части того же кабинета. «Дабы, — изрёк он, — враг не помыслил, будто мы в одном месте сидим, а в другом — нет!» И бюрократический фронт был укреплён.
Градоначальник, озабоченный плачевным состоянием дорог, повелел немедля учредить комиссию для выработки безупречных критериев передачи сих дорог в ведение земств. Комиссия, не щадя животов, трудилась день и ночь, пока не представила трёхпудовый фолиант с правилами. А дороги тем временем, осознав свою ненужность в этом процессе, благополучно провалились в тартарары, дабы не смущать начальство несоответствием высоким стандартам.
Мой друг, который не может даже табуретку собрать по инструкции, предложил мне построить совместный частный космодром. «Ключевое преимущество, — сказал он, — мы создадим полноценную отрасль с нуля». Я ему такой: «Брат, у тебя в гараже велосипед с кривым колесом. Давай на нём сначала до магазина доехать».
В Дагестане в коляске нашли мёртвого ребёнка. Следствие немедленно завело дело. По факту обнаружения. Теперь это официально зафиксированный факт. А ребёнок — так, приложение к протоколу.
У нас в поселке минус тридцать — это не погода, а состояние души. Ты просыпаешься, а твои сопли уже замерзли в носу, как две сосульки-козявки. И в этот момент, конечно, вырубают свет. Не просто «моргнул», а вырубили насовсем, потому что где-то там, в теплой диспетчерской, «авария на сетях». Сидишь в темноте, в тишине, и слышишь, как батареи начинают остывать с таким тихим, предательским шипением. И понимаешь: вот она, высшая ирония. Весь этот наш технологический рай, умные дома и интернет вещей нахуй ломается об один старый провод, который, наверное, перегрыз какой-то бурундук. И теперь твоя главная задача — не замерзнуть насмерть, пока дядька Вася из ЖЭКа, который сам сейчас греется в служебной «буханке», не соизволит этот провод найти. Прогресс, блять. Он приходит к тебе в дом, но уходит первым, как только становится по-настоящему холодно.
Вчера в стране произошло эпохальное событие. Лично председатель Правительства, как заправский сисадмин, вышел в эфир и торжественно нажал кнопку «Пуск». Нет, не ядерного щита. Не гиперзвуковой ракеты. Он запустил... госуслугу. Систему выплат. Представляете накал страстей? Вся вертикаль, затаив дыхание, следила, как на экране у премьера крутится песочный таймер, а потом появляется зелёная галочка. «Запуск прошёл успешно!» — объявил он, и в кабинете раздались сдержанные аплодисменты. Это вам не какой-нибудь там «Спутник V» из пробирки в жизнь внедрить. Это посложнее будет — чтобы госпрограмма, задуманная в позапрошлом году, к назначенному сроку заработала. Вот это реальный технологический суверенитет. Теперь ждём, когда министр обороны лично доложит, что в военкомате наконец-то закончилась бумага для повесток.
Сидим мы как-то на кухне, пьём чай, обсуждаем мировые проблемы. Тут сосед Валера, наш местный философ, новость зачитывает: «Глава Следственного комитета лично требует доклад по делу о падении глыбы льда на Камчатке!» Все замерли. Тёща даже пряник в чае утопила.
«Ну что, — говорю, — теперь понятно, почему у нас коррупцию не могут победить. Все следователи высшей категории в командировках по сосулькам! Представляю сводку: „Оперативная группа выехала на место падения. Установлен подозрительный угол наклона крыши. Задержаны две синички, клевавшие сосульку. Рассматривается версия о заговоре погодных условий“».
Валера вздыхает: «Зато спокойно. Пока они там доклады по каждой капле пишут, у настоящих бандитов хоть какая-то форка есть — сбежать или в депутаты записаться». Все засмеялись. А тёща вдруг так серьёзно: «А если эта сосулька — диверсия? Могла же она упасть не на голову простой женщины, а, например, жены участкового? Это ж уже покушение на представителя власти! Тут без генпрокурора не разобраться!»
Сидим, молчим. Чай остывает. Осознаём масштаб. Одна сосулька — и вся вертикаль власти в тонусе. Хоть завтра на Луну.
В градоначальстве нашем, известном строгостью уставов, объявили реформу: дабы народ сам указал, кого в начальники прочить. «Сие, — разъяснил градоначальник Перминов, — именуется праймериз и есть верх народовластия, ибо даже электронно, с блокчейном и „Госуслугами“». Народ, наученный опытом, молчал, ожидая подвоха. И не обманулся. Ибо выяснилось, что дабы в конце мая сию демократию свершить, надлежит кандидатам выдвинуться аж в марте, за два месяца до оной воли народной. «Как же так? — осмелился спросить один юродивый. — Не зная, будут ли их выбирать, они уже должны начать выбираться?» Перминов же, нахмурившись, ответил: «Ты, братец, сути не уловил. Главное — не быть избранным, а успеть выдвинуться. Выдвижение — есть акт лояльности. А выборы… выборы — дело техники». И народ, наконец, всё понял и успокоился.
